Книга Ночь у вдовы-пересмешницы, страница 51 – Джон Диксон Карр

Викарий выглядел озадаченным.

— Но он ведь не…

— И что же случилось потом, дорогуша? – густым басом перебил его Генри Мерривейл.

Марион смутилась, будто он, подобно сквайру Уайатту, похлопал ее по плечу.

— Да ничего. Он укатил прочь на всех парах. А митинг переместился к аптеке. Мистер Голдфиш, аптекарь… – Марион с беспокойством взглянула на викария. – Джеймс!

— А?

— Они устроили такой гвалт. Когда я шла сюда, слово как раз взял мистер Булл. А что, если они вздумают явиться в ризницу?

Возможно, викарий и был на пределе эмоциональных сил, однако впервые на его лице мелькнул проблеск надежды – пусть и не вполне христианской, но очень естественной, смешанной с радостью.

— Вы полагаете это вероятным? – спросил он.

— Ну конечно нет! Они не посмеют! Но если вдруг… боюсь, помощи вам будет не дождаться. Если только не…

В этот момент дверь внезапно распахнулась и так же резко захлопнулась – возможно, ради пущего драматического эффекта. Перед ними предстал коренастый коротышка-доктор Иоганн Шиллер Шмидт собственной персоной.

Его лицо почти всегда излучало удовольствие, и он постоянно издавал смешки, отчего на лбу у него выступали капельки пота. Лишь с пациентами он говорил таким торжественно-зловещим голосом, что у тех душа уходила в пятки. Доктор Шмидт глядел на мир сквозь огромные очки в массивной золотой оправе. В данный момент на нем были плохо скроенный сюртук и брюки в полоску, которые подчеркивали его кряжистость. Довершал образ цилиндр, который доктор держал в руке (к слову сказать, цилиндры никто, кроме него, в Стоук-Друиде не носил).

Его лицо излучало удовольствие, которое он, словно прожектор, обратил на викария.

— Полагаю, мне выпала честь видеть пастора Хантера? – глубоким баритоном спросил он и с улыбкой поклонился. – Простите! Я к вам по серьезному делу, хотя в некотором смысле не такое оно и серьезное.

— А… ну да! Приятно познакомиться, доктор.

Доктор Шмидт склонил голову набок. Было очевидно, что украшавший ее реденький пушок скоро совсем опадет.

— Пастор Хантер, – сказал он, – я давно хотел выразить вам свое почтение. Ваши проповеди восхитительны. Вам следовало бы стать актером.

— Откровенно говоря, в детстве я и хотел им стать.

— Ну вот! – просиял доктор Шмидт. – А знаете, как я догадался?

— Вообще-то, нет, я…

— Вы плохо приспособленный, – заявил доктор Шмидт.

— Что, простите?

— Эмоционально нестабильный, – пояснил доктор Шмидт, делая энергичный жест, будто нажимал на велосипедный звонок. Потом он опять заколыхался от смеха.

Этот беспрестанный хохот изрядно действовал на и без того натянутые нервы присутствующих. Сэр Генри Мерривейл издал рык, который явно ни о чем хорошем не говорил. И проницательный доктор Шмидт намек уловил.

— Однако, – продолжил он, – ближе к делу. В церкви вы спрашивали о письмах, верно? – Его рука юркнула во внутренний карман и извлекла оттуда четыре конверта. – Вот те, что получил я, – объявил доктор, помахивая ими, словно веером. – Меня обвиняют в том, что я, уж простите, нацист.

Тут и преподобный Джеймс невольно издал смешок. Доктор Шмидт презрительно скривил губы.

— Я человек науки, – взмахнул он руками. – Какое я имею отношение к политике? Тьфу! Я послужу великой новой науке, и, возможно, скоро. В общем, вот так. – Он шагнул к столу с плетеной корзиной. – Что за ребячество! – добавил доктор Шмидт, качая головой. – Хотя, – призадумался он, – вероятно, мне лучше промолчать. Бросаю письма в корзину – вот!