Книга Ночь у вдовы-пересмешницы, страница 27 – Джон Диксон Карр

Никто не решался проронить ни слова. Несколько нескончаемых секунд Уэст смотрел в упор на викария взглядом, в котором был открытый вызов, а на лице понурившего голову преподобного Джеймса была лишь печаль и сострадание.

Тут Уэст резко развернулся и зашагал прочь. Походя, он зыркнул на Г. М. и Стеллу Лэйси, а Джоан оставил без внимания. В два прыжка взобравшись на пригорок, Уэст на всех парах двинулся к воротам парка.

— Гордон! – крикнула ему вслед Джоан; ее голос срывался от переизбытка эмоций. – Подожди! Пожалуйста, подожди! – И она, оступаясь, стала взбираться на пригорок.

В закатном небе разливалась тронутая золотом синева. Со стороны Хай-стрит не доносилось ни звука. Три человека как вкопанные стояли на лугу, а над ними нависала Вдова-пересмешница.

Джоан так и не догнала Уэста, поскольку ей пришлось на минутку забежать домой. Их с дядей викторианский дом, квадратный, с высокими окнами, располагался в глубине имения, ярдах в ста от ворот, если свернуть налево. Земля вокруг него была покрыта первой опавшей листвой.

Влетев на кухню, Джоан всучила пакет с продуктами Поппи, их прислуге, и попросила ее приготовить ужин, поскольку она (Поппи) знает рецепт карри досконально, а у нее (Джоан) – другие дела. Поппи патетически возвела глаза к потолку и согласилась.

Тем временем Джоан устремилась по вьющейся между деревьями грунтовой дорожке к двухкомнатному каменному коттеджу, где жил Уэст. Коттедж окружали фруктовые деревья.

Дверь была открыта. Джоан остановилась на пороге, чтобы перевести дух. В коттедж все еще проникали пурпурные отблески вечерней зари.

В продолговатом кабинете, заставленном книгами и покрытыми пылью заморскими безделушками, на старинном диване сидел Гордон Уэст. Он прятал лицо в ладонях. Не поднимая головы, Уэст заговорил сдавленным голосом:

— Да, все дело в моем взрывном характере. Я не в силах обуздать его, сам не знаю почему. Я говорю вещи, которые вовсе не собирался говорить, – но ведь слово не воробей… Прости, что не сдержался. Но когда я заметил, что ты, похоже, совсем не против того, чтобы этот святоша зачитал письмо вслух…

— Ну что ж, – бесцветно ответила Джоан, продолжая стоять в дверях, – пусть я буду во всем виновата.

Задетый за живое, Уэст вскочил с дивана:

— Джоан!

И как обычно, ее глаза наполнились слезами.

Ее изящная фигурка в белом платье на фоне ажурной листвы источала присущую юным созданиям чувственность, о которой она и сама не подозревала. Даже не будь Джоан красавицей (а она ею была), ей хватило бы одного лишь этого обаяния юности, чтобы притягивать взоры. По ее щекам покатились покаянные слезы.

— Любимый! – бросилась она к Уэсту, раскинув руки.

Он запечатлел на ее губах такой жаркий поцелуй, а она ответила с такой страстью, что даже дурачок (имейся такой в деревне) понял бы, что это не просто заурядный роман.

— Ты ведь любишь меня? – прошептала Джоан. – Скажи!

— Ты это прекрасно знаешь, – прохрипел Уэст, сжав ее плечи. – Ты для меня все, и даже больше.

— В таком случае, любовь моя… Я подумала…

— Что?

— Нет! Подожди. Послушай! – Ненавидя себя, Джоан вцепилась в него еще сильнее и уткнулась лицом в вырез его свитера, отчего ее слов было почти не разобрать. – Я не настаиваю, Гордон. Правда, не настаиваю. Но ведь мы поженимся?