Книга Лето в Российской империи, страница 70 – Дарья Кузнецова, Виктор Фламмер (Дашкевич), Игорь Евдокимов, и др.

— Кем был ваш муж?

— Бухгалтером в строительной компании. Георгий Павлович не сказал, что именно он обнаружил – расписки, лишние чеки или что-то еще, но я поняла, что это связано с деньгами, которые муж якобы утаивал.

— Как вы отреагировали?

— Я была потрясена. Клянусь, мой супруг был честным человеком, я бы никогда не заподозрила его в сомнительных делах, но Липкин был так непреклонен, говорил так убежденно, что я поверила.

— И что вы сделали?

— Я умоляла его отдать эти бумаги мне. Или сжечь их и никогда никому больше не говорить ради сохранения доброго имени моего супруга и моего тоже. Но у него был другой план. Вы знаете, самое страшное, он ведь не угрожал мне напрямую. Он по-прежнему изображал участие и заботу, как и в тот сложный период. Называл себя благодетелем. И говорил об этих бумагах так, как будто ему самому неприятно было их обнаружить и он хочет избавиться от них как можно скорее. А потом…

Тут голос у женщины снова дрогнул, и Дмитрий понял, что она дошла до переломного эпизода своего рассказа.

К счастью, именно в этот момент в кабинете неслышно возник Лев Вишневский со стаканом чая в одной руке и сложенным листком бумаги в другой. Чай он поставил возле посетительницы, а записку отдал Самарину. Дмитрий кивнул и взглядом отпустил сотрудника.

— Пейте. – Он указал гостье на стакан. – Это успокаивающий чай, он хорошо помогает справиться с волнением. Пейте, и мы продолжим.

Она взяла стакан обеими руками и сделала несколько мелких глотков. Самарин между тем развернул записку от Вишневского, внимательно ее прочитал, нахмурился и свернул обратно. Посмотрел на Марию Андреевну:

— Вам лучше? Готовы продолжать?

— Да, благодарю. – Она поставила стакан на стол и глубоко вдохнула. – В один из вечеров Георгий Павлович снова завел разговор об этих бумагах и о том, как они его тяготят. И как горько ему смотреть на то, как непросто одинокой женщине. А он тоже одинок, и если бы я… была с ним поласковее, это бы убедило его уничтожить компромат раз и навсегда.

— И вы…

— Разумеется, я ему отказала! Это… чудовищно бестактно и омерзительно. Но, как оказалось, это была лишь первая попытка. Он не оставил своих намерений и с каждым разом был все более и более настойчив. Я боялась лишний раз выйти из дома и показаться ему на глаза. Иногда он становился любезным и даже присылал мне цветы, иногда, напротив, намекал, что моя арендная плата давно не повышалась и за это жилье следовало бы взимать гораздо больше. Поверьте, Дмитрий Александрович, этот человек превратил мою жизнь в кошмар, и я готова была на что угодно…

— Почему вы не обратились в полицию?

— А с чем? У меня не было никаких доказательств, а ему хватило ума не озвучивать свои намерения при свидетелях. И потом, я боялась, что как только сообщу об этом – он сразу же раскроет тайну моего супруга, какой бы она ни была, понимаете?

— Понимаю. Но вы могли бы, например, уехать.

— Куда? Мои родственники живут слишком далеко. Мы давно не виделись, и вряд ли они будут рады принять у себя вдову без особых средств к существованию. Супруг, конечно, мне кое-что оставил, но расходы на лечение съели бо́льшую часть наших сбережений. Мне некуда ехать.

— И поэтому вы решились на убийство.

— Я… не планировала доводить до такого. – Она отпила еще несколько глотков из стакана. – Я хотела найти эти проклятые бумаги и пришла вчера вечером к Георгию Павловичу. Он, конечно, посчитал, что я решила поддаться его ухаживаниям, и очень оживился. Я же думала лишь усыпить его… внимание и попытаться осмотреть кабинет.