Книга Лето в Российской империи, страница 169 – Дарья Кузнецова, Виктор Фламмер (Дашкевич), Игорь Евдокимов, и др.

— Да нет же, деда! Не благотворительный. Они сами будут на нем танцевать!

— О!

Тут старик мягко отстранил внучку и все же вошел в дом. Здесь он добрался до высокого, обитого парчой дивана и медленно опустился на него. Обе девушки следили за ним в напряженном ожидании, Варя – в большем, Софи – в меньшем, почти уверенная в своей победе.

— Ну что же, девочки. Излагайте, – сказал он.

Позже Софи скороговоркой рассказала Варе о том, что основной капитал их семьи принадлежал деду, а ее мать после замужества могла пользоваться лишь той его частью, что считалась ее приданым. Отец же, хоть и имел собственный доход, тратил его крайне осторожно. Дед обожал внучку и готов был выполнить почти любой ее каприз. Софи любила его с той же силой, в том числе потому, что привязанность к ней деда была такой изначально, а не появилась после женитьбы старшего брата.

Все это было потом, перед самым балом. Сейчас же Софи, после краткого введения, передала слово ей, и Варе вновь пришлось все повторять. На этот раз она рассказывала обо всем сжато, не называя имен, и старик то и дело поглядывал на внучку. Заметив, что ее глаза наполняются слезами от одной только идеи, он принял решение:

— Я помогу. Но мы должны рассказать твоим родителям. Я думаю, они тоже посоветуют нам что-то полезное. А еще мне нужно написать нескольким людям… Да, я это сделаю прямо сейчас. Они, возможно, сочтут, что я выжил из ума, но я уже достаточно стар, чтобы не придавать этому значения.

Софи кинулась ему на шею:

— Евгений Евгеньич, ты лучший дедушка на свете!

На следующий день они оставили предбальную суету матери Софи, а сами сели за стол, сочинять письма. Варе тоже пришлось много писать. В первую очередь она сообщила о своем замысле управляющему и уверила, что заручилась поддержкой влиятельных людей, готовых взять расходы на себя. Вторым было письмо Льву Ивановичу, в котором она спрашивала, как много в богадельне ходячих жильцов и делилась с ним своим планом. Третье письмо было Бегемотихе. Эту строгую, но по-своему отзывчивую женщину на самом деле звали Верой Ивановной, и она была их классной дамой во время учебы в Смольном институте. Варя интересовалась ее здоровьем, новыми ученицами и между делом спрашивала, что сталось с теми мужскими жилетками, что они шили в годы ученичества. После некоторых колебаний Варя и ей поведала о своей идее.

Дела так захватили их, что они не ощущали трепета перед предстоящим балом. А ведь для Вари он был первым взрослым балом во внешнем мире. До этого она была на настоящем балу лишь раз, в пятнадцать лет, но он настолько ее оглушил и ошарашил, что она до сих пор не могла решить, понравился ли он ей. Когда настало время идти переодеваться, Варя вдруг осознала, что вот сейчас ей придется танцевать совсем не в кругу подруг и их родных, а с совершенно незнакомыми ей людьми. Она даже не расспросила о них Софи! Сердце ее забилось так сильно, что Варе потребовалось присесть. Не найдя ничего лучшего, она уселась на ступени лестницы. Неужели Екатерина Антоновна и Лев Иванович были правы, когда говорили о ее хрупкости и чувствительности? Сейчас Варя готова была им поверить. Она вспомнила, что обмороки случались с ней и раньше, при обстоятельствах, вызывавших сильное волнение. Врач Смольного института утверждал, что она это перерастет. Однако время шло, а напряжение и тревоги сказывались на ней все так же. Сердце разгонялось, как безумное, дыхание учащалось, а потом перед глазами все плыло.