Книга Не проси, страница 74 – К. Блэквуд

Римма посмотрела на неё внимательно. Взгляд у неё был тяжёлый, замученный, совсем не насмешливый.

— И главное, Ларина. Жалость — это хорошо. Без жалости в нашей работе никак. Но ночью жалость надо держать на поводке. Не всякий, кто просит помощи, просит её по-настоящему.

— Что это значит?

— Значит, я скоро вернусь.

Римма ушла быстро, почти бесшумно для своих лет. Дверь лестницы закрылась за ней с мягким хлопком.

Лиза осталась одна.

Первое время она занималась делами с подчеркнутой старательностью. Проверила назначения. Сверила ампулы. Подписала пробирки для утреннего забора крови. Протёрла стол, хотя он был чистый. Сходила в процедурную, закрыла холодильник поплотнее. Вернулась на пост.

В коридоре стало так тихо, что Лиза услышала, как потрескивает лампа на посту.

Она достала телефон. Сеть ловила плохо, но сообщения проходили. Мать прислала фотографию кота, растянувшегося на батарее, и подпись: «Барин скучает». Лиза улыбнулась, напечатала: «Я тоже», но не отправила. Подумала, что мать проснётся, увидит ночью и начнёт волноваться.

На экране было 23:54. Лиза убрала телефон.

Из палаты двести семь донёсся шорох.

Она поднялась, взяла фонарик и пошла проверить Власову. Старушка сидела на кровати, свесив ноги, и натягивала шерстяные носки.

— Куда собрались, Анна Николаевна?

— Петя ждёт, — серьёзно сказала Власова. — У него билеты.

— Петя подождёт.

— Он не любит ждать. Он молодой.

— Петя терпеливый. Ложитесь.

Старушка посмотрела на Лизу вдруг очень ясно. Деменция иногда отпускала людей на несколько секунд, и в такие моменты было страшнее всего: из тумана болезни на тебя смотрел настоящий человек, который понимает, где он, кто он и что с ним происходит.

— Там сегодня приоткрыто, — сказала Власова.

Лиза замерла.

— Где?

Старушка кивнула в сторону коридора.

— Беленько так. Чисто. Аж глаза режет. Петя говорит, можно пройти, если позовут.

— Анна Николаевна, ваш муж умер.

Старушка улыбнулась.

— Так я и говорю: Петя.

Лиза почувствовала, как по спине пробежал холод.

— Ложитесь, пожалуйста.

— Ты не ходи туда, девочка, — вдруг сказала Власова. — Ты ещё тёплая, не готова.

Лиза не ответила. Помогла ей лечь, поправила одеяло, проверила браслет на запястье. Руки у старушки были сухие и лёгкие, как бумага.

Когда Лиза вышла из палаты, коридор показался длиннее.

Это было глупо. Он не мог стать длиннее. От поста до служебного лифта было двадцать два шага. Лиза однажды считала, когда скучала на подработке. Двадцать два обычных шага по вытертому линолеуму, мимо дверей двести девятой, двести десятой, маленькой кладовой, окна с видом на внутренний двор и старого пожарного шкафа.

Сейчас расстояние выглядело больше. Не намного. Но больше.

Лиза вернулась на пост и записала в обычный журнал: «00:01. Власова А.Н. дезориентирована, попытка встать с кровати. Уложена».

Ручка писала плохо. Она встряхнула её, провела линию на краю страницы.

В наступившей тишине стали слышны самые тихие, обычно незаметные звуки: как где-то на другом этаже монотонно, в такт чьему-то сердцу, пищит аппарат, как скребётся мышь за плинтусом, как потрескивают остывающие батареи. И в этой звенящей тишине щелчок реле, запускающего лифт, прозвучал как выстрел

Лиза подняла голову.

Щелчок повторился. Потом ещё раз. Потом послышался низкий гул, медленный и неохотный. Лифт. Он ехал.