Книга Не проси, страница 73 – К. Блэквуд

— А как вернуть, если к ним нельзя прикасаться?

— Не руками. Руками вообще лучше ничего не решать в данном случае. Отказом, иногда — молчанием. Тем, что ты сейчас записываешь, в конце концов. Если не справишься, зовёшь меня. Если я не справлюсь...

Римма Петровна внимательно посмотрела на Лизу и снова уткнулась в записи перед собой.

— Понятно...ну а если оно не вернётся до рассвета?

— Тогда вызываем технический надзор.

— Вы имеете в виду N.A.? — Лиза кивнула на запись в журнале.

Римма Петровна медленно закрыла серый журнал.

— Здесь мы так их записываем. Для санитарок, проверок и тех, кто любит думать, что у любой нештатной ситуации есть нормальное название. Ты наблюдательная. Это вредно.

— Что такое N.A.?

— Подрядчики. Если очень сильно упростить.

— По чему?

— По авариям.

— Лифтовым?

— По тем, которые нормальные люди не чинят.

В конце коридора снова кашлянули. На этот раз кашель перешёл в хрип. Римма сразу поднялась.

— Двести третья. Пошли.

Следующие два часа были такими обычными, что Лиза почти убедила себя: весь разговор про Белый этаж — странность старой медсестры, больничная байка, возможно, проверка на внушаемость. Они меняли капельницы, мерили давление, переворачивали Глебова, который действительно матерился с артистической щедростью, успокаивали Власову, пытавшуюся уйти «к Пете на трамвай», хотя никакого Пети не было уже двадцать лет.

Римма работала быстро, грубо и точно. Лиза ловила себя на том, что испытывает к ней раздражающее уважение. У таких женщин всегда есть власть над реальностью. Они могут сказать смерти: «Подожди в коридоре, я занята», — и смерть действительно подождёт, не потому что боится, а потому что так надо.

К половине одиннадцатого отделение стихло.

Римма Петровна налила себе чай, бросила в кружку три ложки сахара и один леденец. Лиза разогрела гречку, но есть не стала. В животе всё ещё сидел тугой холодный ком. Термос с чаем уже остыл.

На посту горела настольная лампа. Большой свет в коридоре выключили, оставив только редкие ночники над дверями палат. В дальнем конце, у служебного лифта, лежала полоса темноты. Лифт был ужё далеко не новый, с металлическими дверями, которые когда-то красили в серо-голубой цвет. Краска облупилась, по краям проступали пятна ржавчины, а возле кнопки вызова темнел след от сотен пальцев. Над дверями — табло с цифрами: 1, 2, П, М.

Подвал. Морг.

И между ними, если приглядеться, была ещё одна маленькая лампочка. Без цифры. Просто матовое окошко, давно не работающее.

— Это и есть БЭ? — спросила Лиза, сама не заметив, что говорит вслух.

Римма не посмотрела на лифт.

— Не пялься.

— Я просто

— Не пялься — значит не пялься.

Лиза отвернулась.

Минут через десять Римме позвонили. Она ответила, слушала молча, потом сказала:

— Сейчас спущусь.

Положила трубку.

— Старший смены ругается. Новенькая врачиха не может оформить отказ от госпитализации. Я на пятнадцать минут. Ты здесь.

— Одна?

— Нет. С Богом, Минздравом и Власовой, которая сейчас снова пойдёт к своему Пете.

— А если

— Если что-то случится — звони мне. Если приедет лифт — журнал. Правила помнишь?

— Помню.

— Повтори.

Лиза почувствовала себя школьницей.

— Не заходить в лифт. Не спрашивать, откуда то, что приехало. Не называть время. Не звонить родственникам. Не принимать благодарность. До рассвета вернуть обратно.