Книга Мой сосед - зверь, страница 18 – Рея Бёрн

Я сейчас кончу. Чувствую, как поднимается от поясницы по позвоночнику тяжёлая горячая волна, и пальцы у меня в её волосах стискиваются сами.

— Сейчас… Если ты не хочешь, чтобы…

Она стонет, и вибрация проходит по всей длине моего члена, и это последнее, что я выдерживаю. Толкаюсь глубоко и кончаю, долго, содрогаясь, и чувствую, как сперма бьёт ей в горло и как она глотает, сжимаясь вокруг головки, и от этого прошивает ещё раз, и я рычу сквозь зубы, и колени держат меня из чистого упрямства.

Она не отстраняется. Держит меня во рту, пока я не затихаю. Потом медленно выпускает, губы скользят по всей длине, и остаётся сидеть на коленях, и дышит. Подбородок мокрый от слюны и спермы, щёки от слёз, губы припухшие и покрасневшие. Она выглядит разрушенной. И абсолютно невозможной.

Опускаюсь на корточки, беру её лицо в ладони, большими пальцами веду по щекам, собирая слёзы. Наклоняюсь и слизываю их, одну с правой скулы, вторую с левой.

— Эл… — шепчет она сорванным голосом.

Не отвечаю. Поднимаю её, одной рукой под колени, другой за спину, и несу в комнату, где стоит кровать.

Алёна

Он несёт меня, и я чувствую его сердце через грудную клетку прямо в свои рёбра, быстрое и тяжёлое. Его руки подо мной горячие и жёсткие, и держит он так, будто я могу растечься между пальцами, если он ослабит хватку.

У меня саднят губы и горло, ноет челюсть от того, как широко я открывала рот, и между ног пульсирует, мокро, и я не могу восстановить хронологию, чтобы понять в какой момент стало так мокро. Когда он вжимал меня в кафель, или когда я стояла перед ним на коленях и чувствовала его в горле, или когда он кончал, а я глотала и слышала каждый толчок. Или когда он стоял на моём пороге весь мокрый, с кровью на костяшках. Скорее всего, всё сразу, и разбираться в этом я буду завтра, если вообще буду.

Он кладёт меня на кровать. Матрас мягкий, простыня прохладная. Он стягивает с меня футболку — последнее, что на мне оставалось. Трусики он стянул по дороге из ванной, и я даже не заметила этого, и его руки двигаются так, будто раздевать женщин ему не сложнее, чем открывать двери.

Я лежу голая перед мужчиной, которого знаю неделю. Который только что трахал мой рот, держа меня за голову обеими руками. У которого на пальцах татуировки, а на костяшках иногда чужая кровь.

И мне не страшно. Мне жарко и мокро, и я хочу, чтобы он перестал уже стоять и смотреть.

А он смотрит. Стоит надо мной, и его взгляд идёт по моему телу медленно и тяжело, от лица к шее, к груди, к животу, к бёдрам, между ног. Он не оценивает и не сравнивает. Он забирает, и каждый сантиметр, который он видит, после этого взгляда принадлежит уже не совсем мне.

— Перевернись.

Я не переворачиваюсь. Не из упрямства, а потому что хочу услышать, что будет дальше.

— Пожалуйста, — добавляет он, и в этом «пожалуйста» ровно столько вежливости, чтобы стало ясно: через секунду он перевернёт меня сам.

Переворачиваюсь. На живот, щекой на подушке, и сердце колотится где-то в горле.

Его губы на моей лопатке. Я вздрагиваю всем телом, потому что не слышала, как он лёг. Его рот, открытый и горячий, ведёт по моей спине, язык проходит по ямке между лопатками, зубы задевают рёбра не сильно, но так, что я чувствую каждый отдельно. Потом ниже, по позвоночнику, и он трогает языком каждый позвонок, будто пересчитывает мою спину и хочет убедиться, что всё на месте.