Книга Мой сосед - зверь, страница 16 – Рея Бёрн

Мы стоим в крошечной ванной, он всё ещё мокрый и всё ещё вплотную, его рука в моей, и я достаю перекись и ватный диск и обрабатываю ссадины, а он не морщится, хотя щипать должно так, что нормальный человек шипел бы.

— Ты не вздрагиваешь даже.

— Привык.

Одно слово, а за ним целая биография, и мне хватает ума не просить подробностей.

Заклеиваю костяшки пластырем, дурацким, с ромашками. На его побитых пальцах, с серебряным кольцом и татуировкой на каждой фаланге, ромашки выглядят как гости из другой галактики.

— Готово. — И я поднимаю глаза.

Он смотрит на меня сверху вниз, и на его лице нет ничего привычного: ни ухмылки, ни маски, ни контроля. Просто Эл, мокрый в моей ванной, с ромашками на пальцах, и от его взгляда я забываю, как строятся простые предложения.

— Ты, — и голос у него ломается, будто слово оказалось тяжелее, чем он рассчитывал, — не должна была мне открывать.

— Наверное.

— Ты не должна была обрабатывать мне руку.

— Наверное.

— И ты точно не должна стоять так близко ко мне, в этой футболке, и смотреть на меня так, будто я заслуживаю чего-то хорошего.

Молния, и его лицо на секунду в белом свете, и я вижу каждую деталь: серые глаза, почти чёрные от расширенных зрачков, мокрые ресницы, шрам, пирсинг в брови, приоткрытые губы, рваное дыхание.

— А ты? — шепчу я. — Ты не должен был приносить мне круассаны.

— Знаю.

— И стоять под моим окном.

— Знаю.

— И бить людей из-за меня.

— Это я буду делать в любом случае.

Тишина. Дождь. В зеркале над раковиной наши отражения: он большой, тёмный, мокрый, я маленькая рядом с ним, с запрокинутой головой.

Его рука с ромашками поднимается. Медленно. Я вижу, как дрожат его пальцы. Человек, который бьёт людей не моргнув, дрожит, когда тянется к моему лицу, и от этой дрожи у меня внутри всё проваливается.

Он не касается. Пальцы в миллиметре от моей щеки, я чувствую жар кожи и не чувствую прикосновения. Он держит руку замершую в воздухе, и смотрит на меня.

— Скажи мне уйти. Сейчас. Одно слово, и я уйду. И завтра задёрну шторы. И мы будем соседями, просто соседями.

Мой ответ вылетает одним выдохом, раньше, чем я успеваю передумать:

— Нет.

Его пальцы ложатся на мою щёку.

И мир кончается.

Его ладонь, горячая и шершавая, с перебинтованными костяшками и ромашками на пластырях, обхватывает моё лицо, и я чувствую каждую мозоль и каждый рубец его кожи на своей, и этого невыносимо много после месяцев, когда меня не трогал никто, и у меня подкашиваются ноги.

Он чувствует и ловит меня второй рукой за талию, притягивает к себе, и теперь я прижата к нему, мокрому, тёплому и твёрдому, и моя ладонь у него на груди, а под пальцами бешеное сердце.

Его сердце колотится так же, как моё.

— Алёна.

Он наклоняется, его лоб к моему, кончик носа к моему, губы в сантиметре, и я чувствую его дыхание, горячее и рваное, с привкусом мяты и дождя.

— Я не хороший человек, — шепчет он.

— Я знаю.

— Я сделаю тебе больно.

— Может быть.

— Меня это не остановит.

И он целует меня.

Эльдар

Её губы мягкие и горячие, и на вкус как кофе. Я успеваю подумать об этом одну секунду, а потом думать перестаю, потому что она выдыхает мне в рот и прижимается сразу вся, бёдрами, животом, грудью сквозь тонкий хлопок, и у меня перемыкает.

Вдавливаю её в стену ванной. Мокрый кафель, скользкий и холодный, она ахает от контраста, мой горячий рот на её губах и лёд за спиной. Пальцы в её волосах на затылке, запутались, держат, тянут голову назад, чтобы мне было удобнее целовать её горло, шею, ямку под ухом, где пульс колотится под моим языком. Я стону ей в шею и не пытаюсь это сдержать, потому что впервые за две недели делаю то, чего хотел с первой ночи.