Книга Свора: Твой сосед, страница 141 – Рея Бёрн

Левая рука. Спрятанная в громоздкий, неуклюжий лангет, забинтованная, с двумя здоровыми пальцами, сиротливо торчащими из гипса. Я целую каждый доступный миллиметр кожи вокруг жёсткой белой повязки. С такой оглушающей нежностью, от которой мне самому становится не по себе. Нежность вообще не мой язык. Не мой регистр. Я никогда не умел быть нежным, я умел быть эффективным, точным, жёстким. Но рядом с ней мои руки делают то, чему я их никогда не учил. Мой рот делает то, что ему не свойственно. Как будто моё тело знает о ней гораздо больше, чем мой воспалённый мозг.

Возвращаюсь к центру. Узкая грудная клетка. Рёбра, которые проступают под кожей при каждом её глубоком, судорожном вдохе. Пространства между ними. В каждую эту впадинку я бережно вкладываю поцелуй. Под левой грудью — родинка. Маленькая, бледная, почти незаметная. Я видел её там, на берегу озера, но не коснулся. А сейчас я не тороплюсь. Я целую её, и кожа здесь оказывается тоньше, шелковистее. От моего жаркого дыхания она мгновенно покрывается россыпью мелких, частых мурашек, бегущих по телу, как рябь по воде от брошенного камня.

Я дразняще обвожу её грудь губами. Медленно, по широкому кругу, по самому краю тёмной ареолы, намеренно не касаясь затвердевшего соска. Ещё один круг, чуть уже. И ещё один. Она нетерпеливо, с тихим злым выдохом толкает грудь мне прямо в лицо, требуя большего. И я отстраняюсь. И этот звук, этот маленький, хриплый, разочарованный рык, который она издаёт, когда мой рот исчезает, — это лучшая музыка, которую я слышал за всю свою жизнь. Я готов повторять этот садистский цикл до самого рассвета: приближаться и отступать. Только ради того, чтобы она продолжала издавать этот звук.

— Артём… — в её сорванном голосе звенит откровенное предупреждение.

— Что?

— Если ты не прекратишь меня так дразнить, клянусь, я укушу тебя за что-нибудь жизненно важное.

— Это обещание или угроза?

— Зависит от того, как быстро ты…

Я не даю ей договорить. Мой язык влажно и тяжело проходится по соску — плоско, всей горячей поверхностью, снизу вверх. А затем шарик пирсинга соскальзывает по натянутой, затвердевшей ткани. Этот тройной сумасшедший контраст — горячая влага, мягкая плоть, металл — выбивает из неё такой высокий, сорванный крик, что у меня намертво перехватывает дыхание. В паху тяжело, больно и настойчиво начинает пульсировать кровь.

Она в панике зажимает себе рот ладонью. Я мягко, но непреклонно убираю её руку, крепко переплетаю наши пальцы и намертво прижимаю её кисть к подушке. Без малейшего шанса вырваться.

— Не закрывай рот, Камилла. Я хочу слышать абсолютно каждый звук, который ты издаёшь. Потому что у меня есть серьёзные, обоснованные подозрения, что ты сама до сих пор не знаешь, на что способна.

— Ребята… они услышат…

— Они далеко. А я слишком близко. И прямо сейчас для тебя не должно существовать ничего. Только я, мой рот и твоё тело.

Я втягиваю набухший сосок в рот. Мягко, но с ощутимым, тянущим нажимом. Влажно обвожу языком. Она стонет — открыто, хрипло, запрокинув голову так, что натягиваются сухожилия на шее. Её стройные бёдра судорожно сжимают мои рёбра с такой животной силой, что у меня темнеет перед глазами от нехватки кислорода.

Перехожу ко второй груди. Здесь я действую ещё медленнее. Потому что теперь я могу себе это позволить. Она больше не пытается сдерживаться. Её стоны льются непрерывно — тихие, ритмичные, на одной вибрирующей ноте, как шаманская мантра. И мне до одури нравится быть единственной причиной этого звука. Я хочу пить его часами. Отчётливо понимаю, что я конченый. Совершенно, тотально и бесповоротно конченый человек. Раньше секс был для меня чистой физиологией — базовая потребность, сброс напряжения, простая функция. А сейчас я целую её грудь, вдыхаю её запах и думаю не о том, как хорошо мне. Я думаю о том, какое сейчас у неё лицо. Каким оно станет через минуту. Через пять. Сразу после оргазма.