Книга Свора: Твой сосед, страница 143 – Рея Бёрн

— Артём… — её голос с треском надламывается, как сухая ветка под ногой. — Пожалуйста… Не останавливайся…

— Скажи мне, чего именно ты хочешь, Камилла, — мой голос вибрирует так интимно близко к ней, что она крупно вздрагивает от одних только звуковых волн.

Пауза. Две мучительные секунды. Три. Я почти вижу, как эти непроизносимые слова с трудом продираются сквозь её внутренние барьеры. Сквозь врождённый стыд, сквозь годы глухого молчания, сквозь всё то дерьмо, что ей вбили в голову: «хорошие девочки не просят, не хотят, не называют вещи своими именами». Она с трудом собирает эти слова на пересохшем языке и произносит. Тихо. С колоссальным усилием, от которого её щёки вспыхивают густым румянцем:

— Я хочу, чтобы ты… Я хочу чувствовать твой язык, там.

И от этих вымученных слов, от осознания того, чего именно ей стоило их произнести, мне хочется быть достойным каждого её слога.

— Умница, — хрипло выдыхаю я. И касаюсь её языком.

Первое движение — медленное, широкое. Снизу вверх, по всей длине, одним бесконечно протяжным, тягучим прикосновением. Её тело мгновенно выгибается тугой дугой, спина отрывается от матраса. И из её напряжённого горла вырывается звук. Низкий, рваный, клокочущий где-то под рёбрами. Абсолютно животный, непохожий ни на что из того, что я слышал от неё раньше. Я буду помнить этот хриплый вскрик, даже если забуду всё остальное: собственное имя, адрес, дорогу до работы. Потому что этот звук — неопровержимое доказательство того, что ей хорошо. И того, что причина этого именно я.

Я начинаю выписывать влажные круги. Вокруг клитора. Рядом с ним. Намеренно не касаясь самого нервного узла. Я даю ей время привыкнуть к обжигающему ощущению моего рта на ней, к этой немыслимой интимности, к влажности, к жару. Металлический шарик появляется и исчезает совершенно непредсказуемо, каждый раз замыкая круг в новом месте. Она не может угадать. И от этой дразнящей невозможности предсказать следующую точку контакта её раздвинутые бёдра подрагивают мелко, судорожно, непроизвольно, словно я пропускаю через них слабый ток.

Я кладу тяжёлые ладони ей на бёдра, развожу их ещё шире и жёстко удерживаю. И только теперь касаюсь клитора напрямую. Самым кончиком языка. Мягко. Пробно.

Она пронзительно вскрикивает. Волосы на моем затылке мгновенно оказываются намотанными на её кулак. Она дёргает — больно, отчаянно. И мне чертовски хорошо от этой боли. Мне сейчас жизненно необходима эта боль — она заземляет меня, не даёт окончательно утонуть в том безумии, что творится ниже моего пояса, где я настолько твёрд, что чувствую собственный пульс.

— Ещё… — выдыхает она со всхлипом. — Вот так… Не останавливайся…

Я нахожу правильный ритм. Тот, что мне сейчас подсказывает её рваное дыхание. Точно так же, как оно подсказывало мне через стену в те бессонные ночи, когда между нами было десять сантиметров глухого гипсокартона. А теперь между нами нет ничего. Я подстраиваюсь под неё с точностью, которой никогда не учился и которая сейчас приходит сама по себе. Потому что её бьющееся тело — это единственное, что я читаю без единой ошибки.

Я чувствую губами каждое микросокращение её мышц, каждый миллиметр нарастающего, пульсирующего жара. Я чувствую, как она набухает под моим языком, как наливается тяжёлой кровью. И от этого ощущения живой, пульсирующей ткани, которая мгновенно реагирует на каждое моё движение, у меня мутнеет в голове. В паху тяжелеет так, что я с силой, до скрипа пружин вжимаюсь бёдрами в матрас.