Книга Свора: Твой сосед, страница 139 – Рея Бёрн

От одной мысли об этих синяках, от осознания того, что моя жёсткая хватка останется на её нежной коже на несколько дней — невидимая для всего мира под одеждой, но известная нам обоим пульсирующим секретом, — низ живота наливается таким чугунным, диким жаром, что становится больно стоять.

Её правая рука инстинктивно дёргается вверх, к груди, пытаясь закрыться. Барьер. Глухой рефлекс девочки-невидимки.

— Не смей прятаться от меня, — голос звучит грубее, резче, чем я хотел. Почти как армейский приказ. Я слышу этот металл в своём тоне и не могу его смягчить, потому что внутри меня сейчас не осталось ничего мягкого, одно сплошное оголённое напряжение.

Но сквозь эту грубость она слышит что-то совершенно другое. Её дрогнувшая рука медленно опускается вдоль тела. Подбородок упрямо взмывает вверх, и в потемневшем взгляде вспыхивает вызов — отчаянный, звенящий, как перетянутая гитарная струна. Читается ясно: ну давай, смотри.

Я пропал. Я это уже кристально чётко понимаю. Мне конец, и я шагаю в эту пропасть абсолютно добровольно, как вхожу в крутой поворот на мокром ночном асфальте — с полным, хладнокровным пониманием всех фатальных рисков и абсолютной, пьянящей невозможностью ударить по тормозам.

Я подхватываю её на руки. Она инстинктивно обхватывает мою талию голыми ногами, а здоровая рука мёртвой хваткой цепляется за мою шею. Я несу её к кровати, и старые, ржавые пружины жалобно вскрикивают под нашим общим весом. Я укладываю её на спину, нависаю сверху, опираясь на локти, и бледный лунный свет ложится на её запрокинутое лицо, на беззащитное горло, на грудь.

— Тебе не нужно ничего делать, — говорю я. Мой голос — сплошной хрип, крупный наждак, что-то, чему отчаянно требуется прочистить горло. Но оно не прочищается, потому что в нём комом стоит всё то невысказанное, что я пока не имею права на неё обрушивать. — Лежи. Дыши. Если тебе хорошо — говори мне об этом. А если нет — говори громче. Всё остальное моё.

— А если я захочу…

— Всё, что угодно. Но сначала… — резко перебиваю я, и это стоит мне такого титанического усилия, от которого начинают крупно дрожать руки. Потому что «сначала ты». А это означает, что моё сводящее с ума тело, моя личная разрядка подождут. И они подождут. Потому что на её лице сейчас расцветает выражение, которого я никогда, ни у одной женщины в жизни не видел: абсолютное, пугающее доверие, густо смешанное с первобытным голодом. Нежность, сплавленная с отчаянным бесстрашием. Мне физически необходимо видеть это выражение дольше. Мне его мало сейчас, и мне его будет мало всегда.

Я начинаю с виска. Потому что, если я сейчас сорвусь и начну с того, к чему меня магнитом тянет — с её тёплых бёдер, с живота, с влажного, одуряющего жара между её ног, — я просто не смогу быть медленным. А мне жизненно необходимо растянуть это. Эта медлительность — моя изощрённая форма жадности. Я хочу присвоить каждый сантиметр её кожи по отдельности. Хочу выучить наизусть, какой именно из них заставит её дышать чаще, какой — сорваться в стон, а какой — потрясённо замолчать. Я хочу составить подробную карту её тела, с точными координатами и масштабом.

Висок. Напряжённая надбровная дуга. Острая скула. Я веду по кости влажной нижней губой, приоткрытым ртом. Кожа под моими губами невероятно гладкая, пышущая жаром, с едва уловимым привкусом соли от высохшего пота. Линия челюсти — медленно, от уха к подбородку. И когда я добираюсь до беззащитной мочки, когда мой выдох касается её — обжигающий, влажный, целенаправленный, — она крупно вздрагивает всем телом. Эта судорожная дрожь проходит сквозь матрас, бьёт мне в локти и поднимается выше, оседая в плечах.