Книга Свора: Твой сосед, страница 144 – Рея Бёрн

Я ускоряюсь. Гладкий металл пирсинга с нажимом скользит по набухшему, взведённому до предела нерву. Она вообще перестаёт дышать — на секунду, на две. А потом выдыхает всё это бесконечным, протяжным, влажным стоном, от которого мой член дёргается так сильно, что я непроизвольно толкаюсь тазом в матрас и стискиваю зубы до крошева. Мне нельзя. Не сейчас.

Я ввожу палец. Средний. Осторожно, медленно, чувствуя, как она мгновенно, рефлекторно сжимается вокруг него — горячая, тесная, истекающая влагой. И продолжаю работать языком. Эта двойная стимуляция выбивает из неё ритмичные, задыхающиеся, скулящие звуки, которые нарастают по спирали, как океанский прибой перед штормом.

Я поднимаю глаза, не отрываясь от неё, не сбавляя темпа. Смотрю на её лицо прямо между её разведённых, дрожащих бёдер. Голова запрокинута назад, тонкая шея натянута, как тетива. Рот полуоткрыт, губы искусаны, глаза крепко зажмурены. Это мокрое от испарины лицо, на котором сейчас нет абсолютно ничего, кроме чистой, концентрированной агонии удовольствия. Я смотрю и не могу оторвать взгляд. Потому что это зрелище — её лицо в тот самый момент, когда она наконец-то перестала всё контролировать, перестала прятаться и зажиматься, — стоит всего.

— Рэм… Я…

— Моя… — Вибрация голоса проходит сквозь неё, становясь тем, чего не хватало.

Она кончает мне в рот. Длинно. С мощной, крупной дрожью, которая зарождается где-то в глубине её бёдер и тяжёлой волной прокатывается по всему телу. От этой волны её спина дугой отрывается от матраса, а пальцы в моих волосах сжимаются до искр из глаз. И она стонет моё имя, хриплое, сломанное, вывернутое наизнанку.

От звука этого имени я с силой вжимаюсь горячим лбом в её бедро и судорожно дышу через плотно стиснутые зубы. Потому что я сам на грани. На самом обрыве. Я мог бы кончить прямо сейчас, в эти секунды, без единого физического прикосновения, просто от звука её сорванного голоса, от того, как моё имя звучит в её мокром рту. И я не кончаю только потому, что для этого потребовалось бы отвлечься, закрыть глаза. А её лицо сейчас — разомкнутое, сияющее, ослепительно мокрое, без единого следа привычного стыда — это единственное в мире, на что я хочу смотреть.

Она медленно затихает. Судороги сменяются мелкой, расслабленной дрожью. Я поднимаюсь к ней, по дороге оставляя влажные поцелуи: на подрагивающем животе, на рёбрах, на груди, на шее, в мокрый висок. Ложусь рядом на бок и собственнически притягиваю её к себе. Она слепо утыкается пылающим лицом мне в грудь. Её влажные ресницы щекочут мою кожу. Всё её тело абсолютно расслабленное, текучее, почти невесомое. Как будто из неё вытащили жёсткий каркас, и осталась только эта тёплая, часто дышащая оболочка, которая идеально, как деталь пазла, вписывается в пространство между моими руками.

Мой каменный член плотно прижат к её бедру. Горячий, пугающе твёрдый, болезненно пульсирующий. И мне от этого физически, невыносимо мучительно. Но сейчас мне намного важнее её лицо, которое я вижу краем глаза: румяная щека расплющена на моей груди, глаза закрыты, уголок искусанных губ приподнят в умиротворённой полуулыбке. От вида этой полуулыбки у меня происходит что-то странное с дыханием — рёбра расширяются для вдоха и больше не возвращаются на место. Я жадный до этого зрелища. Мне его отчаянно мало. Мне нужно видеть это завтра. И послезавтра. И через месяц. И от этой непрошеной мысли о протяжённости во времени, от спокойного «через месяц», мне становится одновременно невероятно тепло и жутко страшно.