Книга Села - дала. Правило Байкера, страница 25 – Рея Бёрн

— Осторожно, — говорит он.

— Не хочу быть осторожной.

— Тогда хотя бы не сломай нос. Мне нравится твой нос.

— Мой нос — самая ненотабельная часть моего лица.

— Врёшь. У тебя кончик чуть вздёрнутый. Я его нарисовал четыре раза, пока не попал. — Он целует мне кончик носа. — Вот этот изгиб. Здесь.

Я таю. Физически — чувствую, как что-то размягчается внутри, в грудной клетке, и это не желание, это нежность, а нежность — опаснее.

Спальня. Большая кровать — низкая, с тёмным бельём. Лампа на тумбочке — тёплый свет. Он не зажигает верхний — только лампу, и комната тонет в золотистом полумраке.

Он стоит передо мной. Смотрит. Его глаза в этом свете — тёмный мёд, и в них — столько желания, что у меня слабеют ноги.

— Раздень меня, — говорю я. Тихо. Без стыда. Стыд выгорел в студии, когда я кончала на его пальцах, глядя ему в глаза. Осталось — только это. Только мы.

Он подходит. Берётся за край моей футболки. Снимает — медленно, как будто разворачивает подарок. Я стою перед ним без лифчика — он остался в студии, так и не надетый обратно — и мои соски мгновенно твердеют от прохладного воздуха и его взгляда.

Его руки опускаются на мои джинсы. Пуговица. Молния. Он стягивает их вниз — по бёдрам, по коленям, и я переступаю, и джинсы остаются на полу. Трусы — чёрные, кружевные, промокшие насквозь — и он видит это, я знаю, что видит, потому что его дыхание сбивается.

Он опускается на одно колено. Медленно, не ломая зрительного контакта. Его руки — на моих бёдрах, большие пальцы — на косточках таза, поглаживают. Он на уровне моего живота, и его рот — так близко, и его дыхание — через мокрую ткань — касается меня там.

— Марк, — мой голос — нить. Тонкая, вибрирующая.

— Тише, — он целует мой живот. Чуть ниже пупка. — Я хочу тебя попробовать. По-настоящему. Не с пальцев. С тебя.

Мои колени подгибаются. Он чувствует — держит меня крепче. Цепляет пальцами край трусов. Тянет вниз. Медленно — сантиметр за сантиметром — обнажая, и прохладный воздух касается горячей, влажной кожи, и я делаю короткий, резкий вдох.

— На кровать, — говорит он. — Ляг.

Я ложусь. Спиной на тёмное бельё. Голая. Полностью. В тёплом свете лампы, который ложится на кожу, как позолота. Я лежу перед ним — открытая, уязвимая, мокрая — и он стоит у края кровати и смотрит. Долго. Жадно.

— Ты, — говорит он, — самое красивое, что я когда-либо видел. И я видел много красивого. Но ты — ты другая. Ты живая. Ты дрожишь. — Его голос падает до шёпота. — Ты дрожишь, Вера.

— Потому что ты стоишь и смотришь, а не трогаешь.

— Я запоминаю.

— Запоминай потом. Иди сюда.

Он стягивает футболку. Джинсы. Боксеры. И я вижу его — всего — впервые: длинные ноги, узкие бёдра, татуировка на рёбрах, уходящая на бок, и — его возбуждение, крупное, налитое, чуть изогнутое вверх, и от одного вида у меня стягивается всё внутри.

Он ложится рядом. На бок, лицом ко мне. Его рука — на моём животе. Тёплая ладонь с мозолями.

— Я хочу, — говорит он, — сделать кое-что. Ты мне доверяешь?

— Да.

— Раздвинь ноги.

Я раздвигаю. Медленно. Колени дрожат. Он скользит вниз — по кровати, целуя мне живот, бедро, внутреннюю сторону бедра, где кожа тонкая и чувствительная, и мои мышцы дёргаются под его губами.

Он устраивается между моих ног. Его плечи раздвигают мои бёдра шире. Его руки ложатся на внутреннюю сторону бёдер, удерживая, раскрывая. Его дыхание — горячее, влажное — касается самого центра, и я хватаюсь за простыню и сжимаю ткань в кулаках.