Книга Села - дала. Правило Байкера, страница 34 – Рея Бёрн

— Посмотри на меня, — говорю я.

Он смотрит.

Я опускаюсь. Медленно. Принимая его — сантиметр за сантиметром — и ощущение заполненности нарастает, и мои стенки растягиваются вокруг него, горячие, тесные, и он стонет — длинно, хрипло, — и его руки впиваются мне в бёдра.

— Боже, — он закрывает глаза. — Вера. Ты —

— Смотри на меня, — повторяю я. — Не закрывай глаза.

Он открывает. И смотрит — снизу вверх — как я начинаю двигаться. Медленно. Круговыми движениями бёдер, не поднимаясь, просто — вращаясь на нём, находя угол, при котором его лобок давит на мой клитор, и когда нахожу — жар прошивает меня насквозь, и я откидываю голову.

— Вот так, — шепчет он. — Возьми, что тебе нужно. Используй меня. Я весь твой.

Его слова — бензин на огонь. Я начинаю двигаться быстрее. Поднимаюсь — и опускаюсь, и каждое погружение — глубокое, полное, с мокрым, пошлым звуком, от которого сжимается всё внутри. Его руки — на моих бёдрах, не направляя, просто — держа, и он смотрит на меня снизу, и в его глазах — обожание, и похоть, и нежность, и страх, и всё это — одновременно, и это — он — это слишком, это невыносимо много.

— Ты — самое красивое, что я когда-либо видел, — говорит он, и его голос ломается. — Верхом на мне, с запрокинутой головой, с этими… — его рука поднимается, обхватывает мою грудь, — …с этим телом. Ты — произведение искусства. Моя.

— Твоя, — говорю я, и мой голос — рваный, потому что его большой палец находит мой сосок, и сжимает, и прокручивает, и удовольствие — двойное, внутри и снаружи — скручивает меня. — Я — твоя. Ты — мой. Скажи это.

— Я твой, — выдыхает он. — Вера. Я — твой.

Я ускоряюсь. Жёстче. Быстрее. Каждое движение — вниз, до конца, так, что он входит полностью, и мои ягодицы ударяются о его бёдра, и кровать стонет, и я стону, и он стонет, и это — хор, симфония, катастрофа.

Его рука опускается между нами. Большой палец ложится на клитор — точно, безошибочно — и начинает кружить. Быстро. Жёстко. В ритме моих движений.

— Кончи, — говорит он. — Давай, детка. Кончи на мне. Я хочу почувствовать.

И я — разбиваюсь. На части, на осколки, на молекулы. Оргазм — не волна, а взрыв: из центра наружу, во все стороны, и я падаю ему на грудь.

Он перехватывает. Обнимает. И начинает двигаться — снизу, быстро, жёстко, вбиваясь в меня, пока я лежу на нём, обмякшая и дрожащая, и его толчки проходят сквозь моё тело, и каждый — как эхо, и я снова начинаю подниматься — к чему-то, к ещё одному, невозможному.

Он кончает. С моим именем на губах. С руками, стиснувшими мою талию. С глухим, рваным стоном, который вибрирует в его грудной клетке и проходит через мою. Я чувствую его пульсацию — внутри — и сжимаюсь ещё раз, и маленький, неожиданный оргазм накрывает меня следом, как волна, которая догоняет, и я зажмуриваюсь и прижимаюсь к нему, и мы — вместе — дрожим, и дрожим, и постепенно — затихаем.

Его руки на моей спине. Гладят. Медленно, длинными движениями, от лопаток до поясницы. Мой лоб — на его плече, влажном от пота. Его сердце — под моим ухом — стучит.

— Вера, — говорит он тихо.

— Мм.

— Я люблю тебя.

Я закрываю глаза. Его сердце стучит. Моё — в ответ.

— Я знаю, — говорю я.

— Ты не скажешь в ответ?

— Марк. Я люблю тебя с того момента, как увидела «спросить у Веры» на стикере в твоём учебнике. Это было — что, через неделю? Это — «Меня зовут Вера, и я люблю парня, который читает Тарковского и варит кофе с кардамоном, и набивает татуировки, и целует так, что я забываю своё имя, и смотрит на меня так, что я впервые в жизни чувствую себя достаточной».

Тишина. Его руки — на моей спине — замирают.

— Ты только что произнесла целую речь, — говорит он. — Голая. Лёжа на мне.

— Я лингвист. Я умею произносить речи.

— Я люблю тебя, — говорит он снова, и в его голосе — улыбка, и дрожь, и что-то, от чего у меня сжимается горло.

— Я люблю тебя, — отвечаю я. — Марк. Я люблю тебя. И если ты когда-нибудь позволишь девушке в кожаном топе положить руку тебе на грудь, я набью тебе очень плохое тату на очень заметном месте.

— Какое?

— «Имущество Веры. Просьба не трогать.»

— Набей, — говорит он. — Серьёзно. Прямо на лоб. Мне нечего скрывать.

Я поднимаю голову. Смотрю на него. Тёмные волосы, мокрые от пота. Скулы. Шрам. Пирсинг в брови. Кольцо в губе, которое я люблю трогать языком.

Мне двадцать три года. Я студентка, почти лингвист, у меня однушка на Бауманской и соседка с тремя котами. У меня пережжённый латте и стакан с чужим именем. У меня — фреймовая семантика и Филлмор, 1982.

И у меня — он.

Марк. Татуировщик. Байкер. Человек, который рисует меня по памяти в три часа ночи и покупает учебники по моей специальности. Человек, который уважает моё «нет» и ломает моё «может быть». Человек, чей голос делает с моим телом вещи, запрещённые в большинстве приличных заведений.

Человек, которого я люблю.

Я целую его — медленно, мягко, с кофейным и солёным привкусом, и его руки обнимают меня, и ночь за окном — тёмная, московская, бесконечная, — и мне больше не страшно.

Мне больше не страшно.