Книга Села - дала. Правило Байкера, страница 22 – Рея Бёрн

— Марк, — мой голос звучит умоляюще. Я не узнаю его. Я не узнаю себя. — Пожалуйста…

— Пожалуйста — что? — он поднимает глаза, не отрываясь от моей кожи. Его рот — в сантиметре от соска. Его дыхание — горячее, влажное — касается набухшей чувствительной кожи. — Скажи мне.

— Прикоснись.

— Я прикасаюсь.

— Ты — дразнишь.

— Это тоже прикосновение, — он улыбается, и его улыбка — против моей кожи — это самое эротичное, что я когда-либо чувствовала. — Скажи точнее. Ты же лингвист. Ты умеешь формулировать.

Я зажмуриваюсь. Жар заливает мне лицо — щёки, уши, шею. Он хочет, чтобы я сказала. Вслух. Словами.

— Я хочу твой язык на своем соске, — шепчу я, и голос ломается на последнем слове.

Звук, который он издаёт — глубокий, утробный, похожий на стон, — я чувствую вибрацией на коже. Его губы смыкаются вокруг моего соска — горячо, влажно, тесно — и он всасывает, и язык проходит по затвердевшей верхушке, и кольцо — холодное серебро на горячей чувствительной коже — прокатывается, и я вскрикиваю, и мои бёдра дёргаются вперёд, ищут контакт.

Он даёт мне контакт. Вжимает бедро между моих ног — твёрдое, мускулистое — и я опускаюсь на него, и давление приходится точно туда, куда нужно, и я — через джинсы, через бельё — чувствую, как мокро между ног, и мне стыдно, и мне наплевать на стыд.

Его рот переходит на вторую грудь. Тот же рисунок: обводит языком, дразнит, дышит горячим — и потом берёт, всасывает, и кольцо прокатывается снова, и я двигаю бёдрами — вперёд, назад — по его бедру, и ритм этих движений — медленный, тягучий, отчаянный — я бы в жизни не поверила, что способна так двигаться, так открыто, так бессовестно, но его рот на моей груди лишает меня всякого стыда.

— Ты трёшься об меня, — говорит он, отрываясь. Его голос — разрушенный, хриплый, и его зрачки — два чёрных озера. — Ты это понимаешь?

— Да, — выдыхаю я.

— Тебе хорошо?

— Да.

— Хочешь лучше?

Я открываю глаза. Смотрю на него. Его лицо — в тёплом свете лампы — раскрасневшееся, с блестящими от слюны губами, с потемневшими глазами, и он прекрасен, он невыносимо прекрасен, и я хочу его так сильно, что это физически больно.

— Да.

Его рука опускается. По моему животу — медленно, каждый палец отдельно, как будто он считает мои рёбра, запоминает изгибы. Подушечки пальцев проходят по пупку, по нижней части живота, где кожа мягкая и чувствительная, и мышцы сокращаются под его прикосновением, и я втягиваю воздух сквозь зубы.

Его пальцы касаются пуговицы моих джинсов. Останавливаются.

— Да? — спрашивает он.

— Да. Да. Господи, да.

Щелчок пуговицы. Звук молнии. Его рука скользит внутрь — поверх белья — и его пальцы ложатся на меня, и он чувствует — я знаю, что чувствует — как я мокра, как ткань промокла насквозь.

Он замирает.

— Господи, — говорит он тихо, и в его голосе — благоговение. Настоящее, неподдельное. — Вера. Это всё — для меня?

— Для фреймовой семантики, — говорю я, и он смеётся — коротко, хрипло, — и целует меня, и его пальцы начинают двигаться.

Через ткань. Медленно. Он поглаживает — вверх, вниз — длинными, ленивыми движениями, от которых я хватаю ртом воздух. Подушечки пальцев находят клитор — набухший, пульсирующий — и обводят его кругами, и давления слишком мало, и ткань — мокрая, скользкая — создаёт трение, которое сводит с ума.