Книга Предел доверия, страница 78 – Лисавета Челищева

— Тебе лучше не провоцировать меня такими словами, джаным, — я услышала предупреждение в его голосе. — Не хотелось бы показывать тебе мою худшую сторону.

Я смотрела в его тёмные глаза и разглядела в них глубокую обиду, как будто внутри него было что-то сломано кем-то, что он никому не показывал.

Демир закрыл глаза, вздохнул и отпустил меня.

— Приведи себя в порядок, — приказал он и вышел, оставив меня одну.

Я разрыдалась, прижавшись спиной к зеркалу. Ненавидела себя за беспомощность, за то, что позволяю ему использовать меня. Я никогда не чувствовала себя такой слабой.

— Боже, пожалуйста… Мне больше не нужна эта слава. Я просто хочу вернуть свою старую жизнь, — прошептала я в пустоту.

Через какое-то время я умылась, оделась и спустилась вниз. Лофт был пуст. Демира уже не было. Лука ждал у машины, открыл мне дверь и сказал, что хозяин просил отвезти меня на виллу.

Всю дорогу я молчала, глядя в окно на просыпающийся Стамбул. У меня будто украли что-то важное, но я не могла понять, что именно. Внутри была пустота. Такая глубокая, что я не чувствовала даже боли. Только её. Пустоту.

27

27

Прошло два дня.

Я пыталась рисовать. Упрямо, даже со злостью, раскладывала на столе угольные карандаши, мелки, пастель — всё, что обычно помогало мне уйти в работу с головой и отвлечься. Рука двигалась по бумаге, выводила линии, но они были пустыми. Я знала анатомию, знала пропорции, могла с закрытыми глазами построить фигуру человека по всем академическим канонам. И я строила. Чётко, правильно, без единой ошибки. Но когда отступала на шаг и смотрела на готовый набросок, меня ничего не трогало. Линии были мёртвыми. Они существовали на бумаге, но не жили. Раньше я чувствовала каждую свою работу — она отзывалась в сердце, вызывала гордость, радость или хотя бы интерес.

Теперь я смотрела на холст и видела просто краску. Просто уголь. Просто бумагу.

Я попыталась смешивать разные оттенки на палитре, но поняла, что не различаю тонких переходов. Тёплый серый и холодный серый выглядели одинаково. Охра и кадмий жёлтый сливались в одно мутное пятно. Я тёрла глаза, щурилась, подносила палитру к самому окну, но всё оставалось плоским, блёклым.

Мир за окном тоже изменился: красные черепичные крыши стали просто коричневыми, зелень кипарисов — тёмной массой без глубины, небо — выцветшей тряпкой. Цвета уходили, и я не могла их удержать.

Достала свои старые альбомы, которые привезла из Петербурга. Пролистала страницы: вот портрет Инны, которую я рисовала прошлой весной, вот наброски питерских каналов, вот эскизы к «Пределу доверия». Раньше я могла разглядывать их часами, вспоминать, как ложился свет, как держала руку, когда выводила особенно удачную линию. Теперь я смотрела на них и не чувствовала ничего. Просто картинки. Чужие, не мои.

Я закрыла альбом и отложила в сторону. Со мной происходило что-то ужасное.

То, что было смыслом моей жизни, перестало иметь значение. Я не хотела брать в руки кисть. Не хотела смотреть на краски. Не хотела даже думать об искусстве. Мне было всё равно. И это равнодушие пугало меня сильнее, чем любые кошмары.

Я поняла, что больше не могу здесь оставаться. Решение пришло быстро, без раздумий.

Я открыла шкаф, достала сумку и начала складывать вещи. Только самое необходимое: джинсы, пара футболок, бельё, документы. Всё остальное — его подарки, платья, туфли — пусть остаётся здесь. Я не хотела брать с собой ничего, что напоминало бы о нём.