Книга Предел доверия, страница 25 – Лисавета Челищева

А потом в дверь постучали.

— Господин, проснитесь, это срочно, — взволнованный голос помощника за деревом.

Я сел, рывком натянул тунику. Жена прижала простыню к груди, испугавшись ночного визита. В коридоре ждали трое братьев из монастыря, бледные до синевы.

— Господин, там, в главном зале, сам Сатана, — выдохнул один, крестясь трясущимися пальцами.

— Не неси ереси, — оборвал я, затягивая пояс, хотя уже почувствовал неладное. Чтобы все трое пришли. Такого ещё не было.

Перед выходом я заглянул к детям. Они спали на одной постели, свернувшись калачиком, — старшая сжимала игрушечную лошадку, младший сосал палец. Я перекрестил их и запомнил эту картину.

На улице бушевала буря, ледяной дождь хлестал по лицу, дорога превратилась в месиво. Мы поднимались к монастырю на холме, его почерневшие стены казались зловещим силуэтом на фоне неба. У входа толпились монахи, их молитвенный шёпот сливался с ветром.

— Мы не смогли войти, стены вибрируют от его ярости, — старый настоятель схватил меня за рукав.

Из-под дверей главного храма пробивался не мягкий свет лампад, а агрессивный багрово-алый. Я взял Библию, тяжёлое золотое распятие и флягу со святой водой, приказал открыть створки.

Когда двери распахнулись, в лицо ударила волна жара. Я переступил порог. Зал храма выглядел как гротеск: древние фрески словно плакали, лики святых исказились, из уголков нарисованных ртов стекала чёрная желчь. В центре, перед осквернённым алтарём, стояла фигура.

Он был скован по рукам и ногам массивными чёрными цепями, вбитыми в каменные плиты пола. При каждом движении железо издавало звон. Он стоял полностью обнажённый. Длинные угольно-чёрные волосы закрывали лицо.

Я медленно обошёл его по кругу.

— Я знаю, что ты слышишь меня, — сказал я, поднимая распятие.

— А я знаю, что ты сегодня умрёшь, — прорычал он.

Он повернул голову, волосы рассыпались по плечам, и я увидел лицо. Острые скулы, черные губы в издевательской усмешке.

— Ты ведь целитель? Забираешь чужую боль своим фальшивым светом. Но ты хоть раз думал, откуда она берётся?

— Источник любой боли — ты, — отрезал я, продолжая держать распятие перед ним.

— Она из их собственных грязных душ. Я лишь зеркало, святоша. Я не создаю похоть, я убираю рамки. Чего хочешь ты, целитель, когда сжимаешь крест в кулаке?

Я молчал. Под его взглядом мои щиты рушились.

— Ты хочешь, чтобы твоя жена кричала громче, когда ты берёшь её на потной постели. Чтобы каждая прихожанка смотрела на тебя с животным вожделением. Ты жаждешь власти, — его шёпот завораживал.

— Замолчи. Я не поддамся твоему коварству.

Он запрокинул голову, и я увидел его глаза. Чёрные без белков, и вместо зрачков — вертикальные щели. Я вскинул крест, заглушая его слова латынью, и из пальцев вырвался золотой свет, вступая в контраст с багровым маревом.

— EXORCIZAMUS te, omnis immundus spiritus! (Заклинаем тебя, всякий нечистый дух!) — мой крик ударил под своды.

Демон забился в оковах, его бронзовая кожа начала трескаться, изнутри пробивалось пламя. Я наступал, выкрикивая строки обряда, и свет выжигал на нём кровавые борозды.

— Omnis satanica potestas, omnis incursio infernalis adversarii! (Всякая сатанинская сила, всякое нападение адского врага!)

Он закричал — этот звук расколол деревянные створки и лавки. Воздух наполнился сладковатым запахом серы.