Книга Ржавчина, страница 48 – Виктория Побединская

— Ли, – представляется он.

Пальцы дрожат, но я все равно выдерживаю крепость его рукопожатия.

— Август, – отвечаю, слегка морщась.

Больше мы не говорим. И только когда он уходит, я позволяю себе согнуться пополам и тихо застонать от боли. Последние слова, что я слышу, растворяются в шуме ветра, но я запоминаю их на всю жизнь: «Позволь дать тебе совет. Если хочешь здесь выжить – беги». А потом медленно ковыляю в сторону дома, надеясь лишь на то, что мать на работе.

* * *

Следующие пару недель мне относительно успешно удается применять совет Ли. Я не кровный враг, не оружие мести, поэтому специально за мной не гонятся и не подкарауливают, но если попался на глаза – беги. Беги, не оглядываясь.

Я не даю себя поймать. Приходится сбегать с последнего урока чуть раньше, прогуливать. Хотя это и чревато проблемами, зато успеваю добраться до дома в целости. Теперь я постоянно живу в страхе и напряжении. Выходя на улицу, озираюсь по сторонам. Дважды запираю на ночь окно. Я превращаюсь в параноика.

В тот день я возвращаюсь домой, как обычно, раньше. Джулс сидит за кухонным столом и маникюрными ножницами кромсает кончики волос.

Кырц, кырц.

Все ясно. Я иду мимо нее, даже не здороваясь, и нахожу маму, собирающей садовую тележку.

— Хочу съездить в город, – говорит она, и я точно знаю, что означают эти слова. Она собирается домой. – Надо забрать кашпо, что подарила тетя Элейн. Надеюсь, они его не выкинули.

— Можно с тобой?

Превратившись в слух, я буквально умоляю, чтобы она согласилась, потому что знаю позицию сестры: «Нам там нечего делать!». Но мне хочется хотя бы еще раз увидеть Анну. И когда мама, улыбнувшись, кивает, мое сердце подпрыгивает аж до самого горла.

Как настоящие воры-рецидивисты, мы подкрадываемся к дому вечером. Солнце медленно опускается на крыши, окрашивая их золотом.

— Мам. – Я останавливаюсь, сомневаясь, стоит ли вообще выходить из укрытия. – Может, не стоит? – спрашиваю, ковыряя ботинком всохший в глину камень. – Может, так будет проще забыть? Ей по крайней мере…

Мама останавливается и, едва заметно улыбнувшись, гладит меня по щеке.

— Мой милый мальчик с самыми чистыми глазами и бесконечным сердцем, – говорит она. – Уверена, эта русская девочка не сможет тебя забыть.

— Почему? – тихо спрашиваю я.

— Потому что ты – как отец. Разве мы забыли его?

Я качаю головой.

— Вот видишь.

И я крепче сжимаю рукоятку на тележке.

— То, что мы ищем, я спрятала в кустах возле забора, – говорит мама, когда мы подходим ближе. Судя по тому, что гортензия наша умирает, вряд ли новые хозяева хоть раз к ним притрагивались.

— Боже, ма, ну и позор, – не хочется, чтобы слова казались стоном, но выходит именно так. – Тырим глиняные горшки из собственного дома.

Но мама только шкодливо улыбается, прикладывая к губам палец, а я молчу. Потому что за эти несколько месяцев она так открыто и чисто улыбается впервые, и больше всего на свете я хочу запомнить ее такой – гордой собой из-за сворованных кашпо.

Я прячусь за кустами у дома Пирсов. В этом году они цветут на редкость раскидисто. Наверное, потому что мы стали взрослыми. И больше не падаем в них с деревьев. А потом я вижу мою Принцессу-уже-не-лягушку. Ее волосы собраны в хвост, а спереди, словно ленточки, выпущены две длинные пряди. Сердце частит. Сбивается. Я собираюсь сделать шаг, но замираю на месте. Потому что следом за Анной появляется светловолосый парень моего возраста.