Книга Ржавчина, страница 46 – Виктория Побединская

Свернув листок, я швыряю его обратно на кровать и закрываю дверь. Ненавидя в этот момент каждого. Понимая, что жизнь наша трещит по швам, как свежий лед на озере, но в тайне надеясь, что у нас всех получится. Ведь не может не получиться, верно?

Я выбегаю во двор. Мама высаживает возле дома гортензию. Есть вещи, словно константа. Что-то краеугольное, пусть даже для других они кажутся глупостью. У нас это сад.

— Поможешь? – спрашивает она.

Когда мы жили в городе, я терпеть не мог возиться в земле. Теперь же по собственной воле таскаю грунт и удобрения.

Мы водружаем рядом с дверью большие глиняные горшки. Старой, едва работающей газонокосилкой подстригаем траву. Красим забор и потрескавшуюся от времени веранду и смотрим, что получилось.

— Ну вот, теперь это место даже на дом похоже.

Мамина улыбка слегка нервная, губы дрожат, а в глазах слезы, которые она изо всех сил пытается сдержать.

Вместо ответа я просто беру ее за руку.

* * *

В первый школьный день у Эйприл случаются неприятности. Ее дразнят из-за слишком ярких и дорогих вещей, и она расцарапывает лицо девчонке-задире. Мама наказывает ее, но потом запирается в комнате и плачет. Не потому, что разозлилась, – потому, что Эйприл такое поведение не свойственно. Мы все миротворцы, так говорил отец. И хотя его нет с нами, идеалы, посаженные, словно семена, продолжают прорастать, делая нас мишенью.

В психологии существует такое понятие – синдром высокого мака. Когда ни одному не позволяется быть лучше другого. Коробит даже не сам успех или отличие – униженность, которую создают те, кто набирает высоту. Поэтому самые высокие цветы в поле будут подрезаны по размеру остальных. А в Ржавом городе ножницы очень острые.

В тот день я выхожу в школу как обычно. Вот только ощущение чего-то недоброго не покидает. Дом наш стоит в конце одной из улиц, в отдалении от центра. Ходить приходится мимо стоящих плечом к плечу пятиэтажек, практически протискиваясь между ними. Возможно, где-то есть обходная тропинка, но я ее не вижу.

— Эй, ты, рыжий, – кто-то окликает меня, и я оборачиваюсь.

В тот день все кардинально изменилось. В тот день прежний Август О’Доннел был убит.

Глава 15. Август – прошлое

Ржавый город живет по своим законам. Здесь нет места жалости, слабости или милосердию. Каждый раз все случается по одному сценарию. Смеясь и свистя, вокруг какого-нибудь бедолаги смыкается круг. Его избивают до кровавых соплёй и сломанных рёбер, унижают и убивают морально. Швыряют на землю и бьют ногами. Кто-то один, если настроение с утра не задалось, или по очереди, так даже веселей. Его возят мордой по грязи в дождь и разбивают лицо в кровь об пыльную землю, когда сухо. Если совсем не свезло – об асфальт.

Зачем? Просто потому что он слабее, а слабым здесь не место. Ржавый город выдавливает их из себя словно инородное тело – быстро или медленно, кому как повезет, но всегда болезненно.

Сегодня этот бедолага в центре – я.

Я закрываю голову, покрепче стискивая зубы, пытаюсь перетерпеть боль, захлопнуть разум. Если отгородится, отрешиться от реальности, можно даже не тронуться умом. Но страшнее не физическая боль, а унижение. Когда тебя убивают морально.

Отец говорит, мы не такие, как они.

Мама снова плачет.

Анна убегает вверх по дороге и оборачивается, улыбаясь. Солнце играет бликами в ее волосах. Когда-то она называла меня своим добрым американским мальчиком.