Книга Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается!, страница 41 – Тая Подлунная

Аврелия сидела у длинного стола. Тонкая, светлая, в простом тёмном платье. Волосы в тугой косе, плечи чуть поданы вперёд, будто она всю жизнь ждала замечания за неправильную осанку и заранее пыталась стать меньше. В руках она крутила кусок хлеба. Крошки сыпались на стол.

Руки тела Эленоры дрогнули раньше, чем я успела что-то подумать. Просто странное узнавание пальцев: эта девочка была родной для кожи, но не для меня. Очень неудобная форма доказательства.

— Вы пришли, — сказала Аврелия.

Голос тихий, не слабый, но какой-то зажатый.

— Вы просили.

Печать на манжете молчала. Я заранее накрыла её рукавом плотнее. Нервный свидетель и говорящий воск — сочетание, способное испортить любой допрос ещё до начала.

А это не был допрос. Повторить, Эленора. Не допрос.

Без давления. Без ловушек. Без красивой процессуальной клетки. Девочка сама пришла. Девочка боится. Девочка может уйти.

Юрист во мне скорбно вздохнул и убрал клещи подальше.

— Здесь пусто? — спросила я.

— До вечерней выпечки — да. Повариха ушла к кладовым. Я сказала, что мне нехорошо.

— Вам нехорошо?

Аврелия посмотрела на хлеб.

— Не знаю.

Хороший ответ. Самый честный из возможных.

Я села напротив. Так проще держать дистанцию и не делать вид, что у нас сестринская беседа с пирожками. Рядом было бы теплее. А тепло сейчас могло стать обманом.

— Аврелия, я не буду задавать вопросы, на которые вам нельзя отвечать.

Она подняла глаза.

— Нельзя — это как?

— Если вы не знаете, говорите «не знаю». Если не хотите говорить, говорите «не хочу». Если боитесь, говорите «боюсь». Это ответы.

Она очень медленно кивнула. Как человек, который проверяет, не ударят ли за разрешение.

Параграф тебя задери, тётушка Аделина.

— Я не знаю, что мне делать, — сказала Аврелия.

— Начнём с этого.

— Тётя сказала — молчать.

— А вы?

— Я молчала.

— Сейчас нет.

Кусок хлеба в её руках смялся.

— Лорд-арбитр сказал — говорить.

— Он умеет говорить так, будто приказ уже подписан.

Аврелия почти улыбнулась. Почти — и тут же спрятала лицо обратно.

— Вы — сестра, — прошептала она. — Я не знаю, кто из вас.

Вот оно. Не обвинение. Не просьба. Больной узел, который Дриан утром аккуратно назвал бы сомнением в правоспособности.

— Я тоже не знаю, как правильно ответить, — сказала я.

Это было глупо. Юрист на моём месте должен был дать ей опору. Стену. Стол. Протокол. Я дала честное «не знаю» и мысленно приготовилась к дисциплинарному взысканию. Но если я сейчас выдам ей гладкую версию себя, она услышит ещё одного взрослого, который уже решил, где ей стоять.

Слишком много взрослых в этой истории занимались расстановкой живых людей по клеткам.

— Но я знаю, что хочу понять, что с вами сделали, — добавила я. — И что вы сами хотите сделать сейчас.

Аврелия сглотнула.

— Я не хотела смерти Эленоры.

Фраза вышла сразу.

Я не потянулась за пером. Очень хотелось. Перо — щит. Бумага — порядок. Протокол — спасительная иллюзия, что чужую боль можно разложить по строкам и отнести к делу. Но сейчас, если я достану перо, она закроется.

— Хорошо, — сказала я.

— Это не хорошо.

— Это ответ.

Аврелия смотрела на хлеб.

— Я хотела… — она остановилась.

— Не надо сразу объяснять всё.

— Тётя сказала, что так будет лучше.

— Кому?

Пауза.

— Роду.

— А вам?

Она пожала плечами. Маленький жест. Почти невидимый. И от него стало хуже, чем от крика.