Книга Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается!, страница 42 – Тая Подлунная

— Мне не говорили.

На кухне потрескивала печь. Где-то за стеной капала вода. Очень бытовые звуки. Неприлично бытовые для разговора о чужой почти-смерти.

— Кто говорил с тётей?

Аврелия сжала хлеб сильнее.

— Дриан.

— Только Дриан?

Она замерла.

Я тут же подняла ладонь.

— Это не ловушка. Вы можете сказать «не знаю».

— Был ещё…

Она замолчала. Печать под рукавом стала тёплой. Молчи, воск.

— Кто-то ещё? — мягко спросила я.

— Учитель.

Слово упало на стол между крошками. Не фоновое имя из письма. Не чужая формулировка Аделины. Живое слово в устах девочки, которая его боялась.

Учитель. Буква «Э» на приказ-печати конструкта. Эстер Кор, аккуратно всплывший в реестрах, уже переставал быть отдельной фамилией и начинал выглядеть как процессуальная связка, которая делает вид, что просто совпала. Я не двинулась.

— Вы его видели?

— Один раз.

— Где?

— У тёти. В малой гостиной. Меня позвали потом.

— Он говорил с вами?

Аврелия кивнула.

— О чём?

— Что у каждого в роду есть место. Что если я буду терпеливой, моё место тоже найдётся. Что иногда старший лист закрывает свет младшему.

Я закрыла глаза на секунду. Старший лист. Прекрасно. Даже людей уже не носителями называли, а гербарием.

— Он назвал имя?

— Нет.

— Лицо?

— Я… — Аврелия нахмурилась. — Не помню.

— Не помните или он был закрыт?

— Помню руки.

— Какие?

— Длинные. Без колец. На правой руке пятно. Вот здесь.

Она коснулась основания большого пальца. Не имя, но уже не пустота. Я хотела спросить ещё пять вещей: возраст, голос, одежда, запах, кто вошёл первым, кто вышел последним.

Сильно хотела. Свидетель в безопасной обстановке, напомнила я себе. Не давить. Эмоции — не шум. Эмоции — материал дела, если не раздавить их раньше времени.

— Спасибо, — сказала я.

Аврелия вскинула на меня глаза.

— За что?

— За то, что сказали.

— Я не всё сказала.

— Не нужно всё сразу.

— Если я уйду, я могу не прийти снова.

Вот теперь голос дрогнул. Без красивой сцены, без обморока, без драматического падения хлеба. Просто девятнадцатилетняя девочка на кухне аббатства сказала вслух, что её могут снова закрыть.

— Тётя под надзором, — напомнила я.

— Тётя всегда под надзором, — тихо ответила Аврелия. — Она всё равно знает.

Коротко. И очень страшно.

Я посмотрела на неё как юрист. Потом как женщина в теле её сестры. И оба взгляда не знали, куда деваться.

— Вы хотите защиты? — спросила я.

Аврелия долго молчала.

— Я хочу, чтобы меня не спрашивали при ней.

Это было не всё, но достаточно.

— Я передам лорду Эйту.

— Он может?

— Может.

Наверное. Нет, не наверное. Маркеран мог. Он только что в зале сломал удобную процедуру ради живого человека. Спрятать испуганную свидетельницу от тётушки с социальными щупальцами — это почти отдых.

Аврелия поднялась. Кусок хлеба остался у неё в руке, сжатый, измятый. Она заметила, смутилась, положила его на край стола.

— Заберите, — сказала я.

— Зачем?

— Чтобы руки были заняты, пока идёте.

Она взяла хлеб обратно.

Странное поручение. Маленькое. Не юридическое. Но иногда человеку нужно дать не совет, а предмет, который можно держать.

Аврелия дошла до двери кухни и остановилась.

— Если меня сейчас увидят, — прошептала она, — я завтра не приду. Тётя меня заберёт.

Она посмотрела на меня через плечо.

— Лорд Эйт спрятать может?