Книга Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная, страница 113 – Александр Витальиев

Глеб стоял на пороге сеней, вытирая руки о полу полушубка. Он посмотрел на лист в моих руках, и я видела, как он прочитал первую строку одним движением глаз. Он альфа, его учили читать советские бумаги быстро.

— Брон, — сказал он негромко. — Его рука. Я знаю этот сургуч.

— Ты знаешь, — повторила я. — И молчал.

Это был удар, и я его нанесла намеренно. Олексиха переводила взгляд с меня на него. Глеб не отвел глаз.

— Я узнал вчера ночью, — ответил он. — Не про эту бумагу. Про письмо в муке. А про Брона я знал и раньше. Знал, что он держит деревни хлебом.

— И ничего.

— Ничего, — согласился он. — Потому что мне было удобно.

Я сложила лист и убрала в карман фартука. Бумага привычно легла рядом с печатью травницы, и я почувствовала, как холодная жестянка печати упирается в бедро через ткань. Хороший знак. Советская бумага и моя печать лежали по разные стороны кармана.

— Олексиха, — сказала я. — Иди к себе. Я принесу подпись под лист о лечении, ты распишешься как свидетельница того, что Брон давит на деревню хлебом. Это уже не моя обида. Это твоя обида тоже.

Она кивнула и вышла, не поблагодарив, но и не оглянувшись. Я знала, что она не оглянется. Женщины, которых всю жизнь учили не оглядываться, не оглядываются и когда уходят от альфы.

Глеб остался на крыльце. Я не стала его звать. Вернулась к столу, достала чистый лист и начала писать показания Олексихи под диктовку, пока она еще помнила. Рука у меня шла ровно, без дрожи. Я трижды прочитала каждую строку и подписала как травница, поставила дату.

Потом вышла и подала лист Глебу.

— Подпиши как свидетель, что совет давит на деревню хлебом, — сказала я. — Не как альфа. Как человек, который только что это услышал.

Он взял лист, прочитал. Я смотрела, как он держит бумагу. Пальцы у него были в смоле, и он стер их о полу полушубка, прежде чем взять перо. Это была новая для него забота — не о себе, а о чистоте чужого документа. Я запомнила.

Он подписал медленно, выводя каждую букву. Потом поставил печать Ардена с волчьим клыком. Тем самым клыком, который я целовала шесть лет, когда верила, что эта печать меня защищает. Теперь она защищала лист от Брона.

— Этого мало, — сказал он, возвращая мне бумагу. — Брон пошлет вторую бумагу. С двумя печатями.

— Пусть шлет, — ответила я. — У меня уже три бумаги с твоей печатью. Долг дома Ардена, прием Кати и давление на деревню хлебом. Совет не сможет сказать, что у меня нет ни одного голоса в этой истории.

Он смотрел на меня долго. Я впервые не отвела взгляда. Не потому что мне нужна была его любовь. А потому что я впервые за шесть лет смотрела на него как на человека, чья подпись мне полезна, но чье тело мне не нужно. Это была новая форма близости, и я сама не знала, как ее назвать.

— Спасибо, — сказала я, и это слово далось мне труднее, чем подпись под разводом.

Он чуть кивнул и ушел к дровам. Через стену я слышала удары, ровные и без злости. Я села за стол, разложила все четыре бумаги по порядку и стала ждать. Не Брона. Марьяну. Хранительница ехала сюда сама, и впервые за долгое время я знала точно, что она приедет не с ультиматумом, а с подписью.

Я считала удары топора, пока резала бинты. Четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать. Глеб колол ровно, без злости, и я впервые поняла, что злости в его работе больше нет. Есть усталость. Есть попытка. Этого пока мало, но это уже честно.