Книга Хозяйка приюта для маленьких драконов, страница 2 – Александр Витальиев

Я сжала письмо в кулаке. Бумага хрустнула.

— Вы приехали закрыть приют, — ответила я. — Скажите это вслух, чтобы дети слышали.

Он не отвел глаз.

— У меня предписание запечатать дом Вейн и передать детей в казенную лечебницу палаты опеки, — сказал он. — Срок — три дня. Если вы не докажете, что можете содержать приют и лечить законно, я выполню приказ.

Тиса на лавке подняла голову, и я увидела, как побелели костяшки ее пальцев на коленях. Дракончик на крыше зашипел громче, и в этом шипении впервые за утро прорезалась не обида, а страх.

Я положила письмо на стол, рядом со списком дежурств, и выпрямилась.

— Тогда смотрите, — сказала я и пошла к лестнице на чердак. — Считайте. Я буду лечить ожог этой девочки при вас, потому что она не доживет до вашего срока. А вы потом запишете в журнал, что я нарушила клятву. Если хватит совести.

Роан не двинулся с места. Его рука с печатью замерла на цепи, и я впервые увидела, как дрогнули его пальцы.

Лестница скрипнула под коленом так, будто жаловалась мне, а не ему. Я поднималась на чердак с кошелкой для трав и медной чашкой для воды, и за каждым шагом слышала, как внизу Роан Кель не двигается с места, и это было хуже, чем если бы пошел за мной. Тиса шла впереди босиком по холодным ступеням, тонкие лопатки торчали из-под рубашки, и я знала, что под тканью, между лопатками, тянется к сердцу свежий ожог с вечера, рисунком похожий на ключ от чужого дома.

На чердаке было холоднее, чем внизу, и пахло старой паклей, мышами и чем-то медным, чего я раньше не замечала. Я поставила чашку на перевернутый ящик, достала из кошелки зимний чистец и мазь на гусином жире, и только тогда обернулась.

— Сюда, — сказала я. — Опусти рубашку.

Тиса не шевельнулась. Она стояла у слухового окна, в которое с крыши сыпалась труха, и смотрела на меня так, словно я уже сделала ей больно и она ждала второго удара.

— Я сказала — опусти.

Она дернула ворот вниз. Ожог открылся целиком: от левой лопатки почти до позвоночника, тонкий, красный, с багровой каймой, которая за ночь подобралась ближе к сердцу на толщину пальца. Я стиснула зубы. Если бы я смотрела на это вчера в лечебнице, мне бы хватило одного взгляда, чтобы понять, сколько осталось. Здесь я понимала это по тому, как девочка дышала, коротко, мелкими глотками воздуха, как птица в силке. С такой каймой у ребенка оставалось не больше двух суток до полного оборота, а ночью она бы уже не сошла вниз сама.

За моей спиной скрипнула половица.

— Не входите, — сказала я, не оборачиваясь. — Я лечу при вас. Не трогайте ребенка.

Роан остановился в проеме. Я слышала, как он снял перчатку с правой руки, как звякнула цепь печати о пуговицу куртки, как он сделал шаг назад, потому что не мог пройти мимо моих слов и не мог остаться на месте.

— Я не войду, — сказал он. — Считаю вслух. Секунды до нарушения.

— Считайте.

Я размяла чистец пальцами, нагрела мазь в горсти, приложила к ожогу и начала дышать. Не молитвой, не заговором, а тем простым целительским дыханием, которому меня учили в лечебнице и за которое теперь грозили отзывом лицензии. Воздух уходил в ткань, ожог под моими пальцами дрогнул, багровая кайма отступила на полпальца, и Тиса наконец вдохнула нормально, грудью, а не ключицами. Через минуту я перевернула чистец серой стороной, наложила свежий, прижала ладонью, и кайма остановилась. Еще через две минуты кожа под моими пальцами остыла, и я убрала руки.