Книга Хозяйка приюта для маленьких драконов, страница 10 – Александр Витальиев

— Олли, — сказала я и села напротив, чтобы между ним и инспектором был стол, а не пустой воздух. — Это Роан Кель. Он посмотрит твою руку. Ты можешь не давать, но тогда я посмотрю сама и без мази, потому что мазь у меня в подвале, а подвал он закрыл.

Это была ложь. Подвал я ему уже показала. Но Олли не знал, что я соврала, и этого хватило, чтобы он вытащил правую руку из-под рубашки.

Ожог был хуже, чем вчера. Рисунок сползал с запястья к локтю, тонкая коричневая змейка с одним раздвоенным хвостом, и я узнала в этом хвосте половину того самого сломанного браслета, который лежал в коробке на третьей полке. Не хватало второй половины. Она была у Роана в кармане, я это поняла по тому, как он чуть двинул плечом, когда наклонился над столом.

— Он расширяется, — сказал Роан. Голос у него был ровный, но я слышала в нем ту же ноту, что у него звенел в подвале, когда он держал браслет. — Здесь, у сгиба. До локтя сколько?

— Не знаю, — ответила я честно. — Мне нужен чистый лист и уголь, чтобы обвести сегодняшний край. Завтра будет другой.

Он выпрямился. Положил руку в перчатке на стол — ту, левую — и я впервые увидела, что он расстегнул манжету на два крючка, чтобы открыть запястье. На коже, там, где рукав тер о кость, белела тонкая полоса. Старый ожог, давно зарубцевавшийся. Рисунок был другой. Не половина браслета, а кольцо со стертой гравировкой.

— Мой был здесь, — сказал он и показал Олли. — Давно. Уже не растет.

Олли смотрел на его руку так, как смотрят на дверь, за которой горит свет. Потом медленно протянул свою.

Я достала из кармана чистый лист, угольный карандаш и линейку. Положила перед Олли, чтобы он видел, что я делаю. Он не отвел руки. Роан стоял рядом и не двигался, и я впервые подумала, что он держит мальчика одним своим присутствием, как стена держит потолок. Не помогает и не мешает. Просто стоит.

Я обвела край ожога. Сняла мерку. Записала цифры в свою книжку, которую всегда носила с левого бока. Роан не спросил, что это за книжка. Он знал. Это была моя целительская тетрадь, та самая, которую у меня отобрали при увольнении и которую я забрала обратно из ящика стола в ту же ночь, когда вынесли мой саквояж.

— Три дня, — сказала я, не поднимая головы. — Если ожог дойдет до локтя, у него начнется линька. Если дойдет до плеча, он не сможет вернуться в человеческую форму без постороннего.

— Чьей крови? — спросил Роан.

— Ничьей. Голоса. Того, кто произнесет его имя вслух и при нем.

— И ты знаешь его имя.

Это не был вопрос. Это было обвинение, завернутое в интонацию.

Я подняла голову. Нора у печи перестала мешать. Олли перестал жевать.

— Я знаю, что у него было имя, — ответила я. — Я не знаю, какое. Браслет в подвале сломан. Половина у тебя. Вторая — где-то в городе, у людей, которые его продали. Пока половины нет, имя не откроется. Печать тут не поможет. Только вторая половина.

Роан молчал. Я видела, как он кладет руку в карман, как пальцы сжимаются там, и представляла себе, что он чувствует под подкладкой: холодный металл, тонкий ободок, чужое имя, которое кто-то когда-то забрал у его брата.

— Ты отдашь половину? — спросила я. — Не сейчас. Завтра, когда я обведу новый край ожога и мы будем знать, сколько у нас осталось времени.

— Отдам, — сказал он. — Когда ты обведешь.