Книга Нечисть на полставки, страница 33 – Марина Андреева

— Яр, это не салат. Это овощное побоище. И картошка — это не картошка, это уголь для шашлыка.

Обиженно хмурится, но глаза смеются.

— Ты не пробовала, а критикуешь. В моё время женщины радовались, когда мужчины готовили. Даже если это была похлёбка из кореньев.

— В твоё время женщины сами готовили похлёбку из кореньев, потому что мужчины были на войне.

— Я был на войне. И я готовил. Раз в десять лет.

— Это заметно.

Беру ложку, зажмуриваюсь и пробую картошку. Она горькая, пересоленная и отдаёт дымом. Салат — отдельная песня: огурцы хрустят, но не сочетаются с комковатым майонезом. Стараюсь не выплюнуть. Проглатываю с усилием.

— Вкусно? — спрашивает Яр с надеждой.

— Это не еда, — говорю честно. — Это яд. Ты решил меня убить раньше срока? Зачем тебя ждать семь ночей, если можно умереть от отравления на второй?

Яр вздыхает, снимает фартук, комкает его и бросает на стул.

— Я старался, — бормочет он.

— Я вижу. Но давай в следующий раз ты будешь стараться в пределах разумного. Закажем пиццу.

— Что такое пицца?

— Сейчас узнаешь.

Заказываю пиццу через приложение. Пока ждём, Яр убирает кухню — моет сковороду, вытирает стол, выкидывает салат. Делает это аккуратно, даже трогательно. Видно, что он хотел как лучше.

— Ты ходила к Марфе? — спрашивает он, не оборачиваясь.

— Да, — не вижу смысла врать. — Она рассказала мне про тебя. Про Веду. Про договор.

— И про третий путь?

— И про третий путь.

Он замирает, потом поворачивается. Глаза — не алые, янтарные, почти человеческие, но в них столько боли, что хочется отвернуться.

— Не слушай её, — говорит он. — Третий путь — это смерть. Ульяна сгорела. Я не хочу, чтобы ты сгорела.

— А чего ты хочешь?

— Чтобы ты жила. Даже если забудешь меня. Даже если останется только дыра. Живи, Алиса.

Молчу. Через полчаса привозят пиццу. Яр смотрит на треугольный кусок с сыром как ребёнок на новогоднюю ёлку. Ест аккуратно, но с восторгом. У него на губе остаётся капля томатного соуса, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не стереть пальцем.

— В моё время не было такого, — говорит он.

— В твоё время вообще многого не было. Смартфонов, например.

— Это и к лучшему. Я до сих пор не понимаю, как вы живёте в этих маленьких коробочках.

— Привыкаешь.

— Страшно привыкать. Всё меняется. Я пятьсот лет назад оставил мир, а вернулся — и ничего не узнаю.

— Ты не один такой, — говорю. — Я тоже иногда не узнаю. Но это не страшно. Главное — есть, к кому вернуться.

Он смотрит на меня, и на секунду мне кажется, что он хочет что-то сказать. Но молчит. Доедает пиццу, вытирает губы салфеткой. Кощей крадёт кусочек колбасы со стола — делаю вид, что не заметила.

В половине десятого вечера Яр засыпает в кресле. Не на диване — на диване он обычно спит, но сегодня, пока ждал пиццу, устроился в кресле-качалке (дедовском, которое досталось мне от бабушки) и так и уснул. Голова откинута назад, руки лежат на подлокотниках, рот приоткрыт. Фартук он снял, но мука в волосах осталась. Лунный свет падает на его лицо, делая его бледным, почти мраморным. Только шрам на брови — чёрточка жизни.

Смотрю на него. Спящий демон. Пятьсот лет одиночества. Пятьсот лет высасывания жизни. И он ждал. Кого? Меня? Или просто конца?

В голове — слова Марфы. «Ты — последняя надежда». «Если не полюбишь — он умрёт». «Если полюбишь — потеряешь способность любить». Зачем он вообще ввязался в этот договор? Зачем согласился? Из-за любви к Веде? Но Веда его предала. Она хотела бессмертия, а не его. И он пятьсот лет расплачивается за чужую ошибку. Или за свою — за то, что доверился не той.