Книга Нечисть на полставки, страница 114 – Марина Андреева

— А если никогда?

— Буду любить тебя такой. Холодной. Это лучше, чем быть одному.

— Ты странный.

— Я нормальный. Это мир странный.

Я закрыла глаза. Внутри было тихо, но не пусто. Как в комнате, где кто-то только что был — осталось тепло от его присутствия.

В десять часов вечера я легла в кровать. Яр остался в гостиной — он сказал, что хочет почитать, но я знала: он даёт мне пространство. Кощей запрыгнул на подушку, свернулся клубком.

Я заснула быстро — устала за день. Сон пришёл сразу, тяжёлый, но не пустой.

Мне приснился Купальский луг. Трава светилась, цветы мерцали, над головой струилось северное сияние — алое, золотое, зелёное. Я стояла в центре поляны, босиком, в белом платье — не помнила, когда переоделась. Трава щекотала ступни, пахла мёдом и полынью. Яр подошёл сзади, обнял за талию. Я почувствовала его тепло — не жар, а ровное, уютное.

— Потанцуем? — спросил.

— Потанцуем, — ответила.

Мы танцевали. Медленно, плавно, как в ту ночь, когда я впервые почувствовала огонь. Его руки на моей талии, его дыхание на моей щеке, его сердцебиение — ровное, сильное.

— Я люблю тебя, — сказал он во сне.

— Я знаю, — ответила.

Внутри — не пустота, а что-то тёплое. Не любовь, но её обещание.

Я проснулась с улыбкой. Ожог на запястье был белым — чистым, как первый снег. Я провела по нему пальцем — тёплый. И показалось, что он пульсирует — слабо, едва заметно, как второе сердцебиение.

— Ты улыбаешься, — сказал Яр, стоя в дверях. Он уже был одет, в руках — кружка с кофе.

— Мне приснился сон.

— Хороший?

— Да. Мы танцевали на лугу.

— Это не сон, — он подошёл, сел на край кровати. — Это память.

— Может быть.

— Ты улыбаешься, — повторил он. — Третий раз за сутки.

— Привыкаю.

— К чему?

— К тебе.

Он поцеловал меня в лоб. Я не отстранилась. Кощей зевнул и перевернулся на другой бок.

Утром в воскресенье, после завтрака, я спустилась на второй этаж. Марфа сидела на табуретке у своей двери, вязала носок — голубой, с белыми снежинками. Рядом лежал второй — розовый, с сердечками. Спицы мелькали в её руках с удивительной скоростью.

— Заходи, — сказала, не поднимая головы.

Я вошла в её квартиру. Пахло травами, квасом и кошкой. На столе — заварочный чайник, две кружки, тарелка с пирожками. Я села на табуретку, протянула руку.

— Марфа, посмотрите.

Она отложила спицы, взяла моё запястье. Покрутила, пощупала ожог, повернула к свету. Её пальцы были сухими, тёплыми, в морщинах.

— Белый, — сказала. — Почти белый.

— Это хорошо?

— Это очень хорошо, — она подняла глаза. В них была серьёзность и что-то похожее на гордость. — Белый цвет — чистота. Любовь возвращается. Очищенная, без страха, без примесей.

— А что было золотым?

— Страсть. Желание. Огонь. А теперь — любовь, — она погладила ожог. — Ты оттаиваешь, Алиса. Лёд трескается. Я видела, как ты улыбалась, когда шла по лестнице.

— Я не улыбалась.

— Улыбалась. Я через дверь видела. Уголки губ подняты.

— Это не улыбка. Это...

— Не спорь, — она перебила. — Я кикимора, я вижу больше, чем вы, люди.

— Марфа, — я села на табуретку. — Я боюсь.

— Чего?

— Что это ненадолго. Что Купала вернётся и снова заберёт.

— Не вернётся. Он дал год. За год ты успеешь окрепнуть.

— А если нет?

— Тогда будем бороться, — Марфа усмехнулась, достала из кармана фартука маленький пузырёк с мутной жидкостью. — Я уже наготовила травок. От бога не поможет, но от тоски — да. Будешь пить по утрам.