Книга Сентябрь, страница 98 – Мехмет Рауф

«Но разве это не правда?» – продолжал он размышлять. Все это было таким грехом, что мог свершиться лишь с согласия и одобрения Суад, лишь если Суад того пожелает. Сколь бы сильно ни было его собственное желание, оно не могло привести к осязаемому результату, оставаясь вечно бесплодным и тщетным. Но одно лишь то, что Суад все знала и молчала, превращало ее в соучастницу, возлагая на нее не просто причастность, но главную ответственность.

Это желание, лишь с ее согласия, обретало еще более опасный характер. Что в таком случае? Мужчина, поступая столь неосмотрительно, оправдывал себя в неверности, но и не помышлял о том, какие силы, быть может, принуждали женщину и вели к такому исходу.

«И как устоять мужчине пред теми взорами?» – размышлял он.

Тогда ему вновь чудились те глаза, их волшебный блеск, их глубокий и темный зов, и он думал, что перед этой притягательной силой все умолкнет, и, говоря: «Даже умереть за нее – уже блаженство», – он был готов на все.

Ночь для Неджиба прошла в таких колебаниях и страстях. Проснувшись утром и увидев погоду ясной, он с нестерпимой болью ощутил, как ноет сердце от муки, что он не сможет поехать к ним, так как сказал им, что уедет в Стамбул. Зачем он поступил столь глупо? Чего еще он хотел помимо Суад? После того, как он завладел всей жизнью и душой такой женщины, очаровал ее, узрев в ней столько признаков преданности и верности, чего же более он желал? Если он оказался в пропасти, зачем вменять это в вину ей? Разве она сама не страдала от того, что их положение было невозможно продлить?

Вновь страстно, безрассудно, без меры и расчета влюбленный в Суад, вновь обезумевший от любви к ней, не знающий, что делать, мучимый болью от того, что хочет уехать и не может, – Неджиб вспомнил о вчерашней прогулке с ней по этим местам, и это, словно яд, опьянило его; вчерашние радости стали ранами.

Неджиб дошел до деревенского кладбища. Он вспомнил, как они вчера, беседуя о том, как оно ухожено и чисто, немного побродили здесь, и теперь, прислонившись к дереву и глядя на могильные камни, он подумал о том, о чем не думал вчера: о вероятности того, что когда-то и ему суждено умереть… Он размышлял о том, что он, Неджиб, – лишь мимолетный гость в этом мире, и как жаль и не стоит труда портить это пребывание такими горестными и мучительными вещами.

— Если те, что теперь уже прах и глина, в жизни своей, как и я, были предназначены для такого счастья, но отвергли его по каким-то основательным причинам или пустым причудам, – что же они выиграли? – с горечью пробормотал он.

Да, что же они выиграли? Если и те и другие в конце концов становятся одной и той же землей, одной и той же глиной – чему послужило безумие попрания счастья ради некоего результата? Была ли жизнь столь прочна, стоила ли она таких великих жертв, самоотречений, тяжкого чувства долга? Не был ли это всего лишь закон, установленный для благоденствия и спокойствия людей, особенно человечества, придуманный для сокрытия неизбежных трагедий? В этой борьбе человека с обществом кто же вновь побежден, кто все еще проигрывает? И зачем приносить в жертву великое счастье, что не выпадает на долю даже одного человека из тысячи, зачем насильно губить жизнь ради таких необоснованных законов, если конец ее все равно – смерть? Да и человечество, да и природа разве не толкают и не ведут человека к этому? Думая о том, как основательны, прочны и, главное, естественны потребности, как страшен и велик этот закон, – он находил вчерашние страхи если не пустыми, то бесполезными.