Книга Сентябрь, страница 100 – Мехмет Рауф

Он находил ее особенно пламенной по отношению к себе со вчерашнего дня. В ней было что-то такое, словно она вся безраздельно принадлежала ему, одним своим видом она отдавала всю свою жизнь, – и Неджибу чудилось, будто он видит во всем этом всю ничтожность и слабость ее души, обстоятельства и страдания, приведшие ее в такое состояние.

Неджиб не мог избавиться от опьяняющей горечи в упоении обладания ею с такою силою и страстью. Ему было жаль Суад, теперь ему было больно видеть на месте ее прежней степенности и серьезности подобную слабость, тревогу и растерянность.

Теперь она, казалось, заполонила всю его душу; видя ее столь простосердечной и возвышенно привязанной к нему, Неджиб в иные мгновения, совершенно отрешаясь от себя, словно бы сам становился Суад, понимал ее и хранил ей верность. Неджиб видел, как она хрупка, словно бледный цветок, готовый увянуть, нечто, склонное к смерти, – и жалел ее за это. Он скорбел, что жизнь и счастье этой женщины зависят от такого слабого, ничтожного человека, как он.

То, что она столь страстно привязана к человеку эгоистичному, нерешительному, больному, который не приносил ей ничего, кроме вреда, жгло ему сердце, и он желал бы быть человеком, способным осчастливить ее. Ах, как он хотел осчастливить ее! Но что же он мог сделать, кроме как сделать ее несчастной, заставить плакать, причинить ей боль? Да разве даже теперь он не причиняет ей боли? Разве еще вчера он не причинял ей страданий с наслаждением? Разве он не бессердечно мучил ее, наслаждаясь тем, что вымещал на ней обиды за вещи, к ней не относящиеся, наказывал ее за собственное огорчение?

Чего же он еще хотел от нее? Что еще могла сделать такая женщина, после того как отдала ему свою душу? Что могла она сделать, кроме как принести в жертву те самые добродетели, что составляли ее величие? И даже принеся и их в жертву своей любви, разве не он первый стал бы презирать ее? Тогда он почти физически ощущал, как после первого же поцелуя они низвергнутся в водоворот раскаяния, как, оказавшись в низости и позоре, они не смогут смотреть друг другу в глаза, как останутся с окаменелым трупом своей любви, как потеряют, даже возненавидят друг друга, – и уже сейчас прогибался под тяжестью всей этой муки и раскаяния, уже сейчас низвергал Суад в своих глазах.

Да, тогда, когда именно ей следовало бы понять и простить, именно он стал бы обвинять, именно он стал бы презирать ее. И Суад, без сомнения, погибла бы от этого… Да разве уже сейчас он не обвинял ее? Тогда как со вчерашнего дня она, быть может, металась в огненных муках и печалях, вынашивая такие жертвы, Неджиб с душевным спокойствием и вероломством какие только планы не строил, к чему только не готовился? Вместо того чтобы осчастливить ее, он собирался ввергнуть ее в пропасть, более ужасную, жуткую, чем просто несчастье.

После того как он отнял у нее покой и безмятежность, – даже если бы она принесла в жертву свою жизнь и честь, он все равно не насытился бы, и, хотя сам верил, что сохранил свое величие, он не видел бы, да и не мог видеть женщину в прежнем ее величии, – вот в чем главное; он видел ясно, что ничто не заставит его думать о Суад так, как прежде, – ни ее жертва честью ради него, ни сила и могущество ее любви, ничто… Когда узы чести не удержали его самого от такого поступка, и он находил себе оправдание, – он не смог бы простить ей, что она при тех же обстоятельствах пожертвовала честью ради любви, он возложил бы на нее наказание за собственное преступление… Почему? В чем ее вина? Неужели все это несчастье – потому, что она слишком любила его, потому что принесла все в жертву любви?