Книга Сентябрь, страница 83 – Мехмет Рауф

Когда Суад подняла голову, чтобы сказать те самые слова, в ее взгляде дрожала такая растерянная, такая безвинная жалость, такая мольба светилась в ее глазах, что, куда бы он ни посмотрел – даже если бы вовсе не смотрел никуда, – ему казалось, он все равно видит их: эту нежность, эту робкую печаль, это прощение. И слова ее, падая в его душу, обретали величие, превосходящее обычный смысл.

Сердце Неджиба затихало от такой глубокой радости, что он забыл обо всем, даже о том, что, быть может, больше никогда ее не увидит.

«Ах, только бы не ненавидела! Только бы любила!..» – думал он, и этого было достаточно для счастья. Этого хватало, чтобы утолить все томления души.

«Любит, любит!» – твердил он про себя, прерывая любые иные мысли, и шел, не разбирая дороги.

Вот и пристань.

— Время еще есть! – крикнули ему.

Но Неджиб не мог стоять на месте – нужно было двигаться, и он предпочел пройти пешком аж до самого Сарыера. Снова под дождь. Прохожие оглядывались с недоумением на этого промокшего молодого мужчину с помятой кисточкой фески, вымазанного в грязи.

Когда он подошел к пристани, пароход только что причалил.

— В Стамбул? – спросил билетер, получив от него меджидие^[31].

— Да, – ответил Неджиб.

Но сам он не знал, куда плывет. Он знал лишь одно, видел лишь одно: Суад не ненавидит его. Суад любит его. Да, любит! Теперь он был в этом уверен. Перед ним все еще были ее глаза.

Под дождем он бродил по палубе, когда пароход миновал Бююкдере, приближаясь к Тарабье. Увидев пристань, он вспомнил: вчера… Вон там, под низкими дождевыми тучами, виднелся Пазарбаши, и мысль о том, что та, что подарила ему это счастье, сейчас там, дышит, живет, – наполняла его легкостью и блаженством. Ах, как прекрасен мир, о Аллах! Как прекрасна и добра жизнь!.. Дождь? Да какое теперь значение имел дождь? Когда человек счастлив, когда любит и любим – все остальное пусто.

Есть только любовь. Только Суад.

И вечно сидеть там, напротив, глядеть в ту сторону – словно бы видеть ее, думать о ней – доставляло такую безмерную отраду сердцу, что он, зачарованный внезапно пришедшей мыслью, сошел с парохода в Тарабье. Хотя ему и не приходило в голову нанимать экипаж, но когда один из стоявших у пристани фаэтонов сам подкатил к нему, он быстро вскочил и бросил кучеру:

— В отель!

Пока он здесь – он будет жить рядом с Суад, под тем же небом, что и она. Быть может, глядя в эту сторону, и она взглянет как-нибудь на отель – и их взоры встретятся…

Отель был полон гостей, спасавшихся от этого сентябрьского дождя. Когда он поднялся в отведенный ему номер и по деликатному намеку слуги осмотрел свою промокшую одежду, то понял, что нуждается в перемене платья. Белый костюм остался в Йенимахалле, остальное – дома. Пришлось распорядиться насчет доставки вещей в отель, но сделал он это так, словно речь шла не о его собственных вещах, а о чем-то постороннем.

Спустившись в общий зал, Неджиб увидел человек пятнадцать гостей, мужчин и женщин. Одни углубились в газеты, другие играли в карты или беседовали за столиками. В книге записей значилось около тридцати имен, да и по оживленным голосам за дверями номеров было ясно – отель не пустовал. Но он остался в углу, один, полностью погруженный в свои мысли.

Когда вечером все постояльцы собрались в стеклянном зале к ужину, он снова сидел отдельно – за маленьким столиком у стены. В иное время он, конечно, воспользовался бы сотней случайностей, какие всегда возникают на пароходах и в отелях, чтобы завязать знакомство с женщинами. Но теперь он предпочел остаться наедине с Суад. Он не мог оторваться от нее. Он был с нею – всегда.