Книга Сентябрь, страница 137 – Мехмет Рауф

— Конечно, дело не в ботинках и прочем, дай Аллах вам долгих лет, но проигрывать, конечно, скверно! – подобострастно говорил Фатин, и в этот мучительный миг увидел, что бей-эфенди поднялся и вышел. Не выдержав более, Фатин с мольбою во взгляде вопросил: – Так я завтра зайду в лавку? Да, эфенди?

А услышав его ворчливое «Ладно!», когда бей-эфенди даже не обернулся, возрадовался безмерно. Фатин хотел позабавиться над Хаджер насчет завтрашней свадьбы, куда надлежало идти. Но Хаджер вот уже недели две вела себя крайне раздражительно, с чрезвычайно резкими манерами и речами. Поэтому он, едва вырвавшись из-под ее крепкой хватки, обратил дело в шутку и всех рассмешил. Затем Фатин метнул еще несколько «Дай Аллах вам долгих лет!» в сторону бей-эфенди, а потом, в изумлении глядя на дверь, внезапно воскликнул:

— Что же это?

Дверь отворилась, и вошел Неджиб. У всех вырвался возглас изумления, зазвучали фразы: «Что такое, откуда вы так? Машаллах!.. Вы бываете здесь? Мы думали, вы в разъездах!»

Неджиб смеялся, затем, извинившись несколькими словами, что пришел, уселся рядом с Фатином. Неджиб в этот вечер был весьма весел. Была половина девятого; он сказал, что пришел так, без причины, ибо вспомнил о них после обеда. Фатин, усмехаясь и подмигивая остальным, спросил:

— Как же, как же? Не верю ушам своим!.. Столькие жертвы с вашей стороны… Не может быть!.. Вам ли скучать, особенно когда в Бейоглу теперь театры, да еще и та новая труппа… Наш Фехим Бей не мог нарадоваться, рассказывая о ней.

Фатин вновь подмигнул. Неджиб пренебрежительно пожал плечами на эти слова. На мгновение он казался таким, будто ничто не имеет для него значения, будто он очень устал. Фатин считал это его выражение притворным. В действительности все они находили его несколько ослабевшим, несколько изменившимся.

— Да разве тело выдержит такую усталость? – сказал Сюрейя.

Пока они шутили, Хаджер, хихикая, внезапно наклонилась к уху Суад и, желая понять тонкий смех Неджиба, в котором Суад слышалась болезненность, прошептала:

— Ах, сестрица, так странно! Ты ведь замечаешь, не так ли?

Суад, понурая и рассеянная, находила бесконечные шутки Неджиба занудными и неестественными, размышляя, как он переменился за две недели с другими женщинами. В манерах его появилась фамильярность, некая расслабленность. Она не могла сравнить речи его с прежними, казалось, они звучали несколько протяжно, устало, и эта перемена замечалась не в словах, но во всех его проявлениях, все более привлекая внимание. Он выглядел каким-то сломленным, ослабевшим, погруженным в печальное оцепенение. Глаза его утратили блеск, словно ничего не видели и не помнили. Казалось, будто он глубоко погружен в свои мысли. Взгляд его был затуманен. Слова его, казалось, выходили медленно, будто спотыкаясь.

«Не болен ли он?» – с горечью подумала Суад, в одно мгновение все забыв, вновь вообразив его прежним, и когда мысль о его болезни пришла ей на ум и она вновь пережила те сильные, невыносимые чувства прошлого, то вновь испытала тоску по тому времени, безнадежность и тоску своего нынешнего положения. И более всего в то время, когда она полагала себя наиболее исцелившейся, когда уже забыла сожаления о нем и обрела покой и безмятежность, она подумала: «Теперь я начинаю совершенно его забывать». Однако его присутствие вновь потрясло и повергло ее в смятение, и с мыслью об этой болезни она была совершенно разбита. Теперь Суад горевала о своей чуждости и удаленности от него, о том, что не может направлять его. И в эти секунды, ощущая, как чувство жалости разъедает ее изнутри, она чувствовала, что еще не безразлична к нему, что не может быть таковой, сознавала, что всякий раз, как видит его, будут ныть глубокие и еще не умершие сожаления, что, видя его столь одиноким и нуждающимся, она будет подавлена столь сильной, неизменной потребностью помочь, что даже забудет, что была покинута им, что он ушел к другим.