Книга Сентябрь, страница 134 – Мехмет Рауф

Однажды вечером, когда они вошли в свою комнату, чтобы уже лечь спать, Сюрейя с улыбкою приблизился к ней, протянул руки и, умоляя, произнес:

— Неужели ты все никак не простишь меня, Суад? Как же ты злопамятна!

Сюрейя хотел взять ее за руки. Суад была в этот момент так несчастна и так сокрушена своим бессилием, что, увидя его, обращающегося к ней сердечным голосом, напоминающим прежние годы, ощутила, как глаза ее наполняются слезами. Стыдясь показать их, Суад не находила себе места. В то же время в поисках убежища и помощи она укрылась в его объятиях, желая рыдать, преисполненная глубокой печалью.

— Ах, сколько же, сколько всего я вынесла!

И среди его просьб, поцелуев, тихих воззваний, ощущая великое утешение, смешанное с горечью страданий, с потребностью пожаловаться на жизнь и на столь унизительное падение своего счастья, Суад долго, горько, но с благодарностью плакала.

Она воспринимала это не просто как объятия мужа, но как лоно участия, где можно выплакать и утешить всякую печаль. Среди всех слез она до того забыла, что это был Сюрейя, что, вспомнив, чьи это слова утешения, она вздрогнула и, желая оттолкнуть его, воскликнула:

— Ах, если бы ты знал, что ты со мной сделал!

Но как раз Сюрейя также заговорил о том и, извиняясь, твердил:

— Что поделать, дорогая моя Суад, я поддался гневу. Не смог совладать с собой. Но и ты признай, ты тоже в ту ночь была чрезмерно нервна… Не поступи ты так, кто ведает…

Кто ведает, быть может, они остались бы там, на ялы, не так ли? Но останься они там, разве не стала бы она для Неджиба лишь пищей для утех и обольщений? То, что даже он ныне признавал несправедливостью, разве не было и вправду несправедливостью, а чем-то вроде невидимой защиты? Сюрейя защитил и дружбу свою, и честь супруги, то есть их счастье, и уберег ее от падения в пропасть, а она унизила его, обвинила, разве не так?

Теперь Суад ощущала потребность благодарить его, благодарить со слезами, прильнуть к нему еще теснее, прошептать:

— Нет, нет, это я виновата!.. Ты же так хорош, так хорош, Сюрейя!.. Ты прости меня! Ах, если бы ты знал, как я оскорбляла тебя, как несправедлива была к тебе! О, укрой меня, защити… Оберегай меня!

И в этом прибежище Суад обретала умиротворение, утешение и силу. Слезы, струившиеся из ее глаз, несколько утешили ее, слова его придали ей силы. И, стало быть, все еще могла она обрести в Сюрейе любовь и участие, искренность и надежность. Так значит, она любила его, стало быть, могла любить его?

Суад видела, что надлежит не просто любить мужа, но умолять о прощении за нанесенные ему оскорбления. Ибо, без сомнения, она поступила с ним несправедливо, не только оскорбляя его, но и считая его несправедливым, тогда как он, всегда защищая ее, разгневался за то, что не стал орудием в грехе, который она желала совершить, и особенно в этом гневе, также поступая несправедливо, она немедленно впала в отчаяние и обвиняла его, и даже из этого не извлекла полезного урока, не преминула дать полную волю желаниям своим и сделала все, чтобы всецело им покориться. О, какой же ничтожной, слабой, способной на предательство находила она себя сейчас, как же сокрушалась в собственной подлости!

Теперь они говорили мало, прерываемые временными рыданиями, в глубокой тишине и довольстве, и она ощущала великое облегчение от того, что находилась рядом с ним, исполненная благодарности. Но когда Сюрейя вдруг, по случаю одного разговора, упомянул имя Неджиба, все тело ее вспыхнуло, словно огнем. Ибо рана эта была еще так глубока, что не могла зажить так быстро, и она увидела, как внезапно исчезли то умиротворение и покой, уступив место страданию еще более горькому и невыносимому. Суад даже увидела, что это душевное состояние вовсе и не исчезало.