Книга Сентябрь, страница 108 – Мехмет Рауф

Выходит, то, на что каждый жалуется в другом, может оказаться и в нем самом, и, не замечая этого, человек считает обычным в себе то, что порицает в других. Но почему же другие не кричали ему об этом в лицо? Неужели и она не сможет прокричать об этом Сюрейе?

Чувствуя, как под гнетом этой несправедливости, пока она не кричит, ее гнев растет и она задыхается, впервые в жизни Суад, бессильная и безмолвная перед мыслями о смысле брака, в конце концов вынуждена была понять этот смысл. Брак не представлял собой ничего иного, кроме рабства – оправданного или нет – у некоего лица, именуемого мужем, а так называемое счастье в таком браке не представляло ничего иного, кроме безоговорочного подчинения всем прихотям супруга. Такой брак вызывал в ней отвращение. Теперь Сюрейя казался ей врагом, и она изумлялась: «Неужели он всегда был таким?» До сих пор у нее не было случая понять это, ибо она всегда была послушна, всегда старалась угадать и исполнить желания мужа еще до того, как он их озвучит. Так значит, причина, по которой супруг казался ей дружелюбным и чутким, крылась в этом? На деле же, как выяснилось нынешним вечером, он был себялюбив и холоден. Значит, все это время, не зная его, она жила, напрасно уверенная в нем и счастливая, принимая внешние проявления за счастье и полагая себя довольной и счастливой. И вот в Сюрейе оказались черты, злые наклонности, которых она никак не ожидала, и они не проявлялись раньше, так как не представлялось случая. Тогда она, схватившись за голову, простонала:

— А я и не знала, что он совсем другой человек!

Суад боялась, боялась за свою прожитую с ним жизнь, за свое доверие к нему.

— Как же я жила, о Аллах? – дрожала она. – Неужели я была способна управлять своей жизнью?

Так она размышляла, думая при этом, не была бы она счастливее с другим. Любил ли ее Сюрейя? Была ли она ему мила? Вот до сегодняшнего дня она была в этом уверена, а теперь сомневалась и говорила: «Нет!» Она не любила его настолько, чтобы, как хотелось бы женщине быть любимой выдающимся и милым ей мужчиной, – принести все в жертву. Суад замечала это – муж не только не жертвовал всем, но и не мог поступиться ни единой своей прихотью. Это была либо детская прихоть, либо привычка. А она-то принимала это за супружескую любовь. Значит, она сама была лишь игрушкой, да еще и такой, которую он находил смешной. Игрушкой ради для него самого, ради ее женского начала, ради любви в ее сердце? Нет, тысячу раз нет – мужчина, полюбивший ее хоть на минуту, не совершил бы сегодняшнего оскорбления. Если бы он любил, у него был бы взгляд, как у Неджиба, – тоскливый и влюбленный, как порывы его души.

Таким образом, осознание того, что лучшие, самые достойные счастья и любви годы ее жизни прошли в заблуждении и пропали даром, что она не сможет сказать хотя бы такие слова: «Я была немного счастлива», – сокрушало все надежды Суад. Понимание того, что, не будь она сама мягкого нрава, приветлива и покорна, она не имела бы и этого подобия покоя, что все случившееся произошло по ее собственной глупости и покорности, – потрясало ее горькой жаждой мести и глубокой потребностью выплакаться. Вместе с этой осторожностью в Суад была и горькая уверенность, что с неизбежным отъездом в Стамбул все кончится, – ибо как ни поступай, это не могло продлиться долго. И вот, когда через три дня пришлось переезжать, она, не в силах сдержать слез от горя, выходила из дома, сердце ее содрогнулось от боли, словно все счастье ее жизни прошло и закончилось именно здесь.