Книга Бывшие. Два часа до полуночи, страница 32 – Анна Гром

Я паркуюсь у обочины, глядя на то, как современный жилой комплекс буквально нависает над крошечным двориком, где на веревках всё еще сушится белье. Это столкновение эпох вызывает у меня глухую ярость. Валера хочет продать гараж, потому что он «не актив». Но для меня этот гараж — ключ к правде, которую пытались запереть на ржавый замок.

Я выхожу из машины, и резкий ветер с Волги доносит до меня запах пыли и старого дерева. Галактионовская не прощает невнимательности. Она требует, чтобы ты смотрел вглубь, за фасады. И я буду смотреть. Я найду того, кто решил, что жизнь моего отца — это тоже «не актив», который можно просто списать в утиль. Моя эмпатия отключена, это правда. Но на ее месте выросла холодная, расчетливая решимость, такая же прочная, как кирпичная кладка того старого купеческого дома.

Я поднимаюсь в квартиру и иду прямиком в спальню. Там, на самом дне комода, под стопками старых вещей, дожидались своего часа папины письма. Я годами не решалась их коснуться, но, кажется, время пришло.

«Тамарочка, Валера, простите меня, родные».

На пожелтевшем конверте едва угадывались цифры — девяносто седьмой год. Нам с Валерой тогда было всего по три.

«Я не хотел, чтоб так вышло, беда наша общая. Толик за меня погиб. За меня, жадного фраера, полег кореш — и папка ваш, и муж твой, Тамарик».

Я замерла, перечитывая эти строки. Никогда раньше я не слышала от отца подобных слов. Этот странный, ломаный жаргон казался чужим, почти пугающим. Письмо так и не было отправлено — оно осталось лежать в папке, словно невысказанная исповедь. Или я просто чего-то не понимаю.

На самом дне папки пальцы наткнулись на что-то твердое. Маленький черный прямоугольник — крохотная кассета для диктофона, артефакт из прошлого.

Я взяла телефон и набрала номер человека, который никогда мне не отказывал. Даже если сейчас моя просьба выглядела как откровенное использование его чувств.

— Тёма, мне нужна помощь. У меня здесь старая микрокассета. Нужно как-то ее прослушать.

«Слышь, ты, чепушила. Ты че, реально решил, что ты бессмертный или у тебя девять жизней в запасе? Мы тебе за гараж и землю по-пацански предъявили, а ты че, в натуре затупил и берега потерял? Ты на кого батон крошишь, олень?

Короче, расклад такой, вникай в тему, пока голова на плечах. Раз ты по-хорошему не всосал и решил в отказ пойти, будем учить тебя жизни по-взрослому. Нам твой гараж — это так, семечки, но за такой дерзкий косяк ты теперь ответишь по полной программе. Если завтра к обеду все доки на стол не положишь, мы твоих кентов или бабу твою начнем по частям разбирать. Понял, нет?

Кто-то из твоих близких скоро в деревянный макинтош прикинется, если ты, овца, не зашевелишься. Нам вообще по барабану, кого первого валить — хоть соседа твоего, хоть братана. Выбирай сам, кто из твоих за твою жадность кровью умоется.

Всё, базар окончен, терпила. Ждем до завтра. Если тишина — пеняй на себя, будем мочить всех подряд без разбора. Шевели поршнями, пока еще есть чем шевелить».

— Надо же, какой исторический контекст, — хмуро хмыкает Артём.

Он примчался ко мне спустя два часа после моего звонка и привёз с собой маленький раритетный диктофон. Видимо, с таким диктофоном в кармане папа приехал на «стрелку».

Я не хотела рассказывать ему всю подноготную, но, если я хочу всё узнать, мне придётся говорить. И, если потребуется, расскажу не только ему. Всем, кому потребуется. Я чётко решаю довести дело до конца. Как «чёткая девчонка», ха.