Книга Бывшие. Два часа до полуночи, страница 1 – Анна Гром

Рассвет на кладбище всегда особенный. Тихий, таинственный. А с первым снежком тут становится так тихо, что хруст снега под подошвами оглушает, будто вместо протекторов итальянских ботинок из тонкой кожи гусеницы трактора касаются земли. Редкое карканье ворон прорезает утреннюю мглу тревожной сиреной. По теплу тут хоть птички лесные чирикают, а сейчас как-то даже неуютно.

И холодно тут, конечно. Холоднее, чем в городе. Будто под землю уходишь к тем, кто уже там.

Лица с памятников смотрят с укором. Будто я виноват, что жив, а она нет.

Из тёмной вечнозелёной массы дальнего ельника как будто кто-то наблюдает. Живой, мёртвый ли, неизвестно. Есть тут волки или нет, Бог его знает. Может, и есть. А может, бесплотные не упокоенные тени бродят там и всё ещё чего-то хотят от живых.

Я давно ничего не отрицаю. В виду многих событий в моей жизни я больше не сухой материалист, но и не мистик. Я уяснил для себя, что в этом мире возможно всё.

Спокойствия. Мы все хотим спокойствия. И живые, и мёртвые.

— Ну привет, родная. Прости, что стал реже приезжать. Работа…

Работа. Зачем она мне эта работа? Так, на автомате, чтобы хоть чем-то заниматься. Чтоб было на что есть, на что спать. Жизнь, она штука не бесплатная. И очень драгоценная.

На меня безмолвно смотрело высеченное на камне фото жены и младенца. Которого я даже на руках не успел подержать.

Бардина Марина Владимировна «1986-2020»

Бардин Максим Ростиславович «2020-2020»

Последние три года я думал лишь о том, почему меня не было с ней тогда. Почему Маринка поехала на консультацию в роддом без меня. Села за руль и поехала. Просто. Как всегда. Она даже с огромным животом продолжала ездить за рулём. А я, как каблук последний, ничего ей не запрещал.

Если б я был с ней, то сел бы за руль сам, и вылетевшая на встречку фура с уснувшим водителем отправила бы меня на небеса на месте. А Маринка… Может быть выжила бы, но малыш вряд ли. Но как бы она жила потом с этим?

Лучше бы тогда все вместе.

А ещё лучше, не пускать бы её вообще за руль. Ни в тот день и ни в какие другие дни.

Кладу букет белых роз на плиту, убираю старые засохшие цветы.

Давненько не был. Раньше цветы вянуть не успевали, не то, что сохнуть.

Телефон гудит в кармане. Я всегда ставлю его на виброрежим, когда еду на встречу с семьёй.

— Рос, ты скоро? У нас сегодня форс с бетоном. Кирюха нашёл каких-то лохов на подряд, не справляются с объёмами.

— Кирюха накосячил, пусть и разбирается. Чтоб сегодня был бетон. У нас целый список резервных поставщиков, у Ольги пусть возьмёт. Три шкуры с него сдеру, достал он меня, — грубо обрываю нытьё зама.

Сердобольный ты наш, за всех готов запрячься, всем помочь, каждому жопу прикрыть. Мать Тереза местного разлива. Не хватает Славке жёсткости, но зато порвётся на лоскуты и сделает, ответственный, честный. Таких мало осталось.

Я пока ещё живой, мне тридцать семь, сорокет машет мне из-за угла красной тряпкой. Никак эта старуха с косой не настигнет меня. Потому пора ехать.

У меня одни люди зарплату ждут, семьи кормить им надо, вторые люди ждут, когда мы дом достроим, чтоб въехать в свою новостройку и опять же обживаться, семью взращивать. Порой так загружен, что до горшка не сходить, не то, что сюда ездить, на кладбище у посёлка Новосемейкино, далеко за город. У Маринки тут малая Родина, все близкие лежат рядком.