Книга Гектор, страница 93 – Ольга Дашкова

Она лежала в кроватке и смотрела в потолок с сосредоточенным выражением личика, которое у нее бывает, когда она что-то изучает. Пять месяцев, и уже это выражение — Норино, точно Норино, та же морщинка между бровями, когда что-то требует внимания.

Увидела меня. Улыбнулась.

Вот это — я не умею описать. Улыбка пятимесячного человека, который тебя узнает, — это что-то, для чего у меня нет слов из того словаря, которым я пользовался всю предыдущую жизнь. Там были другие слова. Точные, профессиональные, для конкретных ситуаций.

Для этого слов не было. Я не искал.

Взял ее на руки, она сразу ухватилась за воротник рубашки крепко, маленькими пальцами, с тем же серьезным видом, с которым Лотта держала шахматные фигуры. Я ходил по комнате и думал о том, что год назад эта комната не существовала, полтора года назад эта девочка не существовала, два года назад я стоял у ворот норвежского дома и не знал, как будет.

Вот как.

Из прихожей донесся топот — Лотта, значит, уже не спит, значит, что-то разбудило. Она появилась в дверях комнаты Евы растрепанная, в пижаме с какими-то животными, которых я так и не опознал.

— Она проснулась, — констатировала Лотта.

— Да.

— Можно я?

Аккуратно передал ей Еву, она умеет держать, научилась с первого месяца и относится к этому как к ответственности, а не как к игре. Лотта ходила по комнате и что-то говорила Еве вполголоса по-норвежски и по-русски вперемешку, Ева слушала с тем же сосредоточенным видом.

Я стоял у двери и смотрел на них. Думал о Максиме. Не с болью, давно уже без боли. Просто вспоминал. Его смех, его слово «Герман», его вопрос «попробуй иначе, Герман, что ты все время смотришь на людей как на задачи?»

Я попробовал.

Оказалось, что иначе — вот так. Две девочки в комнате, одна держит другую, обе настоящие, обе мои. Жена, которая сейчас проснется, и придет на кухню, и возьмет чашку двумя руками, и посмотрит на меня тем взглядом, который я знаю наизусть и который каждый раз делает что-то с тем местом внутри, которое раньше было закрыто.

Он был бы доволен.

Не пафосно. Просто — доволен.

* * *

Нора появилась на кухне в восемь.

Я поставил перед ней чай, она привыкла к тому, что по утрам чай уже стоит, это наш ритуал из тех маленьких, которые складываются без договоренностей. Она взяла двумя руками, как всегда, посмотрела на меня.

— Ева?

— Лотта взяла. Сидят в комнате, переодели, накормили.

Нора кивнула. Она доверяет Лотте с Евой — и правильно делает, Лотта относится к этому серьезнее многих взрослых.

— Ты давно встал?

— Как обычно.

Она тихо улыбнулась той улыбкой, которая бывает, когда что-то привычное оказывается хорошим. Я два года смотрю на эту улыбку и каждый раз думаю, что не устану.

Это странная мысль для человека, который привык, что все приедается и становится просто фоном. Нора не стала фоном. Лотта не стала. Ева тем более.

Я думал об этом и думал, что именно это и значит то слово, которое Нора сказала мне той ночью в норвежском доме, когда Лотта спала и мы были на кухне. Я люблю тебя — она говорила первой, я ответил, и слово оказалось точным. Не красивым, не театральным — просто точным описанием того, что есть.

Я люблю их всех.

Троих моих девочек, которые существуют в этом доме, каждая по-своему, каждая настоящая. Это тоже странное слово для меня. Любовь — из того словаря, которого у меня не было. Теперь есть.