Книга Скажи пчелам, что меня больше нет, страница 500 – Диана Гэблдон

— Кое-кто приехал, — сказал Уильям, ощущая полыхающий в груди гнев. — Я это сделал, ублюдок! Раскопал могилу посреди ночи, под чертовым дождем, и нашел тело. Если бы ты не похоронил вместо себя вора, то мог бы выйти сухим из воды, черт тебя дери, и лучше бы так и было!

Под гневом притаилась острая боль. Как раз в том месте, где когда-то были жук-геркулес — и длинный тонкий палец Амаранты.

— Твоя жена…

— Это не твое гребаное дело! — покраснев, зарычал Бен. — Почему ты везде суешь свой нос? И что насчет моей жены? Какое, черт возьми, тебе до нее дело?

— Хочешь знать? — спросил Уильям тихим, полным яда голосом и, сжав кулаки, наклонился к Бену. — Правда хочешь знать, какое мне до нее дело?

И тут Бен ему врезал. Со всей силы, в живот. Уильям схватил кузена за руку и ударил в нос — тот смачно хрустнул. Горячая кровь хлынула на костяшки пальцев.

Бен был ниже ростом и субтильнее, зато обладал семейной склонностью Греев драться насмерть и только потом подсчитывать убытки. Уильям отлетел спиной на одну из больших пушек. Бен вцепился ему в горло: синий мундир затрещал по швам, когда кузен всерьез попытался его задушить. Если Уильям был в ярости, то Бен сошел с ума.

С трудом втиснув между ними колено, Уильям на миг сумел разорвать хватку Бена и ударить его сзади по шее. Бен взвыл, как подстреленная пума, наклонил голову и боднул кузена в грудь, сбив с ног, а затем упал коленями ему на живот. Они боролись в узком пространстве между двумя орудийными лафетами, и костяшки пальцев Уильяма были в крови от ударов по дереву, металлу и лицу Бена.

В какой-то момент на лицо кузена упал луч света, и Уильям поверил, что Бен действительно хочет его убить.

Внезапно град ударов стих и он смог дышать. Бен, покачиваясь, стоял над ним, с него капала кровь. Ослепленный дракой и тенью от пушек, Уильям понял, что свет льется через открытую дверь сарая. Послышались голоса.

— Диверсант, — прохрипел Бен и сплюнул кровь. Плевок попал на одну из пушек, медленно скатился по изгибу холодного железа и упал на запястье Уильяма. — Отведите его в острог. Пусть ни с кем не разговаривает. Увести его, я сказал!

* * *

Уильям никогда не был привередлив в еде, а чуть теплые бобы и сухой кукурузный хлеб, принесенные ему после студеной ночи в остроге, и вовсе показались молодому человеку пищей богов — к тому же они легко жевались ноющей челюстью.

Это был настоящий острог, хотя и небольшой, с полудюжиной кирпичных камер, обнесенных частоколом, и караульной будкой снаружи. В кирпичной кладке имелось единственное отверстие дюймов в шесть для доступа света и воздуха, холодные, тусклые и влажные клубы которого просачивались из внешнего мира и затопляли камеру ледяными волнами. Последним кусочком кукурузного хлеба Уильям вычистил свою деревянную тарелку, затем слизнул остатки подливки с пальцев. Он съел бы и в три раза больше, будь у него такая возможность. Однако за неимением большего он запил все квартой разбавленного пива, которое ему дали, отрыгнул, потуже затянул ремень и приготовился ждать на деревянной скамье, составлявшей единственное убранство камеры.

Уильям весь был в синяках и царапинах, ребра болели при вдохе, однако из-за крайнего измождения он проспал всю ночь. Утром пленник решительно вымыл лицо водой из ведра, хотя сперва пришлось сломать ледяную корку в полдюйма толщиной. Мелкие травмы его не слишком беспокоили. Разве что напоминали о кузене.