Книга Скажи пчелам, что меня больше нет, страница 499 – Диана Гэблдон

— Вот почему мы идем туда, где нас никто не увидит, — лаконично сообщил Бен, топая по взрытой, застывшей от холода грязи к большому сараю у замерзшего ручья. Он был заперт, и Бен несколько минут провозился с замком: ключ заледенел, окоченевшие руки отказывались слушаться.

— Дай мне. — Уильям держал руки в карманах, и хотя пальцы у него тоже замерзли, однако еще гнулись. Он взял у Бена ключи и оттеснил его в сторону.

— У американцев есть что запирать? — спросил он, впрочем без злого умысла.

Вместо ответа Бен распахнул дверь, явив взору Уильяма темные продолговатые очертания орудий. Пушки, четырех- и шестифунтовые, навскидку штук девять, и пара мортир, притаившихся сзади. Континентальный артиллерийский парк, значит. В помещении сильно пахло холодным металлом, сырым деревом и едва заметно — черным порохом.

— В коптильне было немного теплее, — заметил Бен, повернувшись лицом к Уильяму. — Давай закончим все дела, пока не околели.

— Согласен. — Дыхание Уильяма вырывалось белыми облачками пара, и он уже начал тосковать по компании мертвых свиней и огню. — Я хочу, чтобы Дотти поехала со мной обратно в Саванну. Ты ведь понимаешь, что ей нужна еда, тепло… семья?

Бен фыркнул, воздух вырывался у него из ноздрей, как у разъяренного быка.

— Bonne chance^[269], — сказал он. — Хантер не поедет, потому что нужен здесь. Дотти его не оставит.

Несмотря на явное раздражение, в голосе Бена мелькнула странная нотка. Похоже на тоску, — подумал Уильям, и вслед за этой мыслью выплыла другая, медленно и незаметно зревшая в глубинах его разума.

— Амаранта, — внезапно сказал он, и Бен вздрогнул. Ага, вздрогнул, трус паршивый! — Она хоть знает, что ты жив?

— Да, — процедил Бен сквозь зубы. — Это по милости моей жены я… Черт, неважно. Чтобы заставить Дотти поехать, придется засунуть ее в мешок и погрузить в повозку. Думаешь, ты…

— Что значит — по милости твоей жены?

Твоей жены.

Слова заворочались в животе, как черви; Уильям сжал кулак, чувствуя на ладони округлое тепло и скользкость.

— Выходит, ты рассказал ей, что собираешься сделать, и она…

— Я был в плену! Я ничего не мог ей рассказать. Пока… пока все не свершилось. — Бен посмотрел на кузена, но тут же отвернулся. — Тогда я… написал ей. Разумеется. Рассказал, что сделал. Она была не в восторге, — мрачно добавил он.

— Да уж, — сказал Уильям, не поскупившись на саркастические нотки. — Ей пришло в голову разыграть твою смерть? Если так, не могу ее винить.

— Да, — сухо подтвердил Бен. Взгляд его по-прежнему не отрывался от зияющего жерла ближайшей пушки. — Она сказала… нельзя, чтобы стало известно о моем предательстве. Не только ради нее или моего отца — ради Тревора. Отец пережил бы мою смерть, особенно погибни я как солдат. Но он никогда не переживет того, что я…

— Предатель, — услужливо закончил Уильям. — Уж конечно, не переживет. И маленький Трев, будучи твоим наследником, тоже не слишком обрадуется, когда повзрослеет и начнет понимать, что люди говорят о тебе и о нем. Ты всю семью извалял в нечистотах, не так ли? — Уильям согрелся, его кровь бурлила.

— Заткнись! — отрезал Бен. — Именно поэтому я сменил имя и добился официального уведомления о своей смерти! Я даже дошел до того, что могилу в лагере Мидлбрук пометили моим именем на случай, если кто-нибудь приедет искать!