Книга Написано кровью моего сердца, страница 492 – Диана Гэблдон

— Я знавала людей и в пятьдесят глупее Анри-Кристиана, — сказала я, в тысячный раз вытирая нос. Ноздри уже стали такими же красными, как глаза.

— Да, но из-за своей глупости они и причиняли вред другим. — Губы Джейми тронула легкая улыбка. — На поле битвы при Каллодене мне казалось, что я умер. Я говорил тебе об этом?

— Вряд ли. Логичное предположение, учитывая обстоятельства — ты же был в отключке, верно?

Джейми кивнул, не сводя глаз с пола.

— Да. Я не мог осмотреться, потому что глаза залило кровью. А видя перед собой красноватую полутьму, решил, что это чистилище — скоро кто-нибудь придет и устроит порку за мои грехи. Через какое-то время я подумал, что скука — тоже часть наказания. — Он посмотрел на крошечный гроб на скамье в передней части зала. Жермен сидел рядом, держа руку на крышке. За последние полчаса он не сдвинулся с места.

— Анри-Кристиан никогда не скучал, — тихо проговорила я. — Никогда.

— Точно. — Джейми взял меня за руку. — И теперь не будет.

У гэльских поминок перед погребением свой ритм. Примерно через час пришли Фергус и Марсали. Сначала они, держась за руки, вместе сели у гроба, но люди все прибывали, и постепенно Фергуса окружили мужчины, словно фагоциты, поглощающие бактерию, и увели в сторону. Затем, как это обычно бывает, часть группы осталась в зале и едва слышно переговаривалась, другая же вышла наружу, не выдержав тесноты помещения и наплыва эмоций, однако все-таки желая показать, что они рядом и соболезнуют.

Плачущие женщины облепили Марсали, а потом, разойдясь по кучкам, вернулись к столам, чтобы расставить тарелки и подложить еще хлеба и пирожков. Джосайя Прентис принес скрипку, но еще не достал ее из футляра. Мягкими голубоватыми облачками в церковь проникал табачный дым — на улице мужчины курили трубки. Запах щекотал нос, вызывая тревожное воспоминание о пожаре.

Сжав мне руку, Джейми встал и пошел переговорить с Йеном. Оба глянули на Жермена, после чего Йен кивнул, осторожно приблизился к племяннику и положил руки ему на плечи. Рэйчел держалась поблизости, в ее темных глазах я видела настороженность.

Скамейка скрипнула, и рядом со мной села Дженни. Молча приобняла меня, а я, тоже без слов, склонила к ней голову. Мы поплакали — не только об Анри-Кристиане, но и о детях, которых сами потеряли: о моей мертворожденной Фейт, о ее малышке Кейтлин. А еще о Марсали, тоже познавшей это горе.

Настал вечер, по кружкам разлили пиво и эль, кто-то принес более крепкие напитки, и мрачный настрой собравшихся немного развеялся. И все же мы поминали ребенка, поминали рано прерванную жизнь — тут нет места смеху и забавным историям, которыми делятся друзья человека, прожившего до самой старости.

Джосайя Прентис тихонько играл на скрипке, чередуя погребальные песни со спокойными мелодиями и церковными гимнами; петь никто не собирался. Я вдруг поняла, что мне ужасно не хватает Роджера. Он бы знал, что сказать в ситуации, когда не можешь найти слов. И, несмотря на надтреснутый голос, спел бы подходящую песню или прочитал бы молитву.

Пришел отец О’Нилл из церкви Святого Георгия. Он тактично закрыл глаза на неортодоксальное квакерское бракосочетание, проведенное месяц назад. Сейчас, стоя у двери, он разговаривал с Фергусом и другими мужчинами.