Книга Написано кровью моего сердца, страница 224 – Диана Гэблдон

Я обдумывала это с болезненным любопытством — тогда мне было лет десять, наверное, — и спросила, как весталка может нарушить свои обеты? Дядя Лэм не любил кривить душой. Тогда я и узнала так называемую «правду жизни». И хотя дядя Лэм уверял меня, что культа весталок давно уже нет, я все же решила не быть девственницей. Так, на всякий случай. В целом хорошее решение, хотя секс с мужчинами имел некоторые специфические побочные эффекты.

Перед уходом Йен принес мои седельные сумки и свалил их в углу. Я нашла зубную щетку и порошок, хотя чистить зубы накануне битвы абсурдно. Пусть и не настолько, как выравнивать шезлонги на борту «Титаника»… Надеюсь, что не настолько.

Я знаю, что Вашингтон и маркиз выживут, что бы ни приключилось в ближайшее время. Странно думать о них как о людях, а не именах в книге. Вспомнились расширенные поры на носу Вашингтона, когда он склонялся над моей рукой; шрамики от ветрянки на его щеках; исходящий от него запах крахмала и пота, вина и пудры для парика — а он носил парик, невзирая на жару; тошнотворно-приторная вонь больных зубов… Я взяла зубную щетку и решительно принялась за дело. А еще от Вашингтона пахло кровью. Десны у него кровоточат, что ли?

Я сняла платье, рубашку и корсет и стояла в сорочке, одергивая ткань, чтобы хоть немного охладиться. Безуспешно, лишь заколебалось пламя свечи. Я задула свечу и легла в постель.

Вряд ли я засну. Адреналин бурлил в крови еще с того дня, как мы выехали из Филадельфии, однако теперь он слегка поутих. Разговоры за ужином затрагивали общие темы, но в воздухе витало напряженное предощущение грядущих событий. Их наверняка принялись обсуждать, когда мы с Йеном ушли и тарелки были убраны… Еще никогда я не находилась так близко к военному совету, и мысль об этом порождала во мне дрожь.

Разумеется, я волновалась — как и мужчины. Но если направить волнение в нужное русло, оно может принести пользу. Именно этим сейчас Вашингтон с генералами и занимались: составляли планы, распределяли войска, вырабатывали стратегии… Жаль, что я не там. Все лучше, чем лежать в кромешной тьме, вглядываясь в унылую пустоту… Гадкий способ умереть.

Я села, хватая воздух ртом, и кинулась к порогу. Ни звука, ни отблеска света из-под двери. Я нашарила на полу туфли и плащ, надела их и выскользнула из комнаты. Прокравшись по утопающему в сумраке дому, я миновала тлеющий камин и вышла наружу.

Щеколда не задвинута — должно быть, Ченоуит вышел и собирался скоро вернуться. Оставаться снаружи, когда дверь закроют, наверняка небезопасно, но уж лучше я ночью окажусь в одной сорочке посреди военного лагеря, чем буду спать — точнее, не спать — в гробнице. К тому же один из малышей Ченоуитов недавно описался в кровати.

Я шла по дороге, внимания на меня никто не обращал. Таверны и трактиры переполнены, их клиенты шатаются по всей дороге. Солдаты Континентальной армии в сине-коричневых мундирах куражились, вызывая, как им казалось, зависть у ополченцев. Женщин здесь тоже оказалось немало, причем не только шлюх.

Но лучше всего был воздух — пусть и не прохладный, но уже и не душный.

Избегнув заточения в комнате-гробнице, я радовалась свободе — и незаметности: я высока ростом, а плащ и заплетенные в косу волосы в темноте делали меня похожей на ополченца. Дважды на меня никто и не взглянул.