Книга Путешественница, страница 459 – Диана Гэблдон

В муслин действительно была завернута высушенная рыбка, но не простая, не похожая на остальных рыб источника — она была чисто белая и… слепая. На месте глаз у нее были лишь выпуклости.

— Должно быть, рыба-призрак, подумал я сразу. Но обмозговал и пришел к выводу: не может стать призраком не имеющий души, а у рыб нет души. Что ж за проклятие такое на ней, а? — он прикрыл один глаз.

— Да, вправду, странная рыба, — оценила диковинку я.

У нее была тонкая полупрозрачная кожа, сквозь которую просвечивали внутренние органы и хорда. Чешуя стала темнее, когда высохла, а до этого, как я догадывалась, тоже была прозрачной.

— Слепая пещерная рыба, — с придыханием провозгласил Штерн, щелкая по тупорылой головке. Он во все глаза глядел на рыбешку и держал ее почтительно, почти не дыша. — Мне такая попалась только в Абандауи, в пещере с подземным озером, но она, безглазая, очень быстро скрылась из виду. Видимо, органы чувств у нее… — он оборвал себя и поворотился к отцу Фогдену: — Дорогой друг! Позвольте мне оставить ее себе!

— Да пожалуйста, — великодушно разрешил священник. — На что она мне? Если бы мамасита захотела ее приготовить, в чем я очень сомневаюсь, в ней не было бы проку.

Пробегавшая курица подвернулась ему под ногу, и он пнул ее.

— А… где мамасита?

— Здесь, cabrón^[30], а ты где думал?

То ли мамасита незаметно выскользнула из дому, чтобы проследить за нами, то ли она всегда передвигалась неслышно, но она была здесь, стоя с ведром у источника. У нее получалось лучше набирать, чем у отца Фогдена.

Я вновь почувствовала гнилостный запах, и священник заметил это.

— Не стоит волноваться, это только бедная Арабелла, — успокоил он.

— Кто?

— Да вот и она.

Странноватый хозяин фазенды дернул мешковину, скрывавшую уголок патио.

Мне открылась жуткая картина: в ряд по ограде были выставлены черепа овец, выбеленные временем.

— Не могу расстаться с бедняжками, — развел руками отец Фогден. Он водил рукой по каждому из черепов, ласково называя каждый по имени. — Вот Беатрис, прекрасная была овечка, жаль, умерла в детстве, бедняжка. А какая умница, а какая красавица!

Череп Беатрис располагался среди вереницы маленьких черепов.

— А Арабелла… тоже овца? — с опаской спросила я.

Здесь пахло еще хуже, и я не стремилась узнать чем.

— Ну конечно, одна из моих овечек.

Он посмотрел глазами, казавшимися ярко-голубыми в темноте, и разгневался.

— Нежное, доверчивое создание… Ее убили самым подлым образом! Как, я спрашиваю вас, как можно убивать живых тварей, чтобы насытить собственную презренную плоть?

— О, это очень плохо, так нельзя делать, — отозвалась я, не вполне сытая одними лишь овощами. Отец Фогден был убежденным вегетарианцем, и я не смогла проговорить слова соболезнования вполне искренне. — А кто же это сделал?

— Язычники, бессердечные язычники! Матросы. Словно святого мученика Лаврентия, зажарили на рашпере, — полыхали гневом его глаза.

— О-о-ох…

Он так красочно описывал убиение невинной овечки, что я невольно прониклась настоящим сочувствием.

Его рыжая бородка, которая поначалу тряслась от гнева, теперь поникла от скорби.

— Все в руце Божией, и я, грешный Его раб, не должен роптать. Отец наш Небесный знавал Арабеллу, поскольку она весила фунтов с девяносто, на свежей-то травке, а коль уж Он видит каждого жучка и воробья, значит, то была Его воля.