Книга Няня для волчат альфы. Я не ваша мама, страница 83 – Александр Витальиев

Не мне. Не ему. Его жене. Адресованное в северную деревню, человеку без имени, только «брату». Я развернула.

Почерк был знакомый — тот же, что в тетради Лины, тот же наклон, та же буква «у» с длинным хвостом, похожая на его «у», когда он подписывал бересту. Жена писала:

«Я ухожу не от детей. Я ухожу от его поля. Он не приказывает мне словами — он приказывает телом. Когда он рядом, я чувствую его волю в своих мышцах. Я не могу поднять руку, если он не хочет. Я не могу заплакать, если он не разрешает. Я устала быть его тенью. Детей забираю, потому что иначе он сделает их такими же».

Я перечитала дважды. Потом третий раз. Потом сложила письмо и положила обратно в ящик. Ключ от кухни оставила там же.

Шаги в коридоре. Марек.

Он вошел и остановился. Посмотрел на меня, на приоткрытый ящик, на сургуч с оттиском.

— Что ты делаешь?

— Читаю.

Он не двинулся. Лицо его стало тем каменным, каким бывало, когда он сдерживал рык.

— Это мое.

— Это твоей жены. Твоей жене. И оно адресовано не тебе.

Молчание. Я видела, как он сжал челюсть, как побелели костяшки пальцев на дверной ручке. Он не знал про письмо — или знал, но не читал. По запаху я поняла: не читал. Сургуч был вскрыт мной, печать я подделала впервые за много лет, и бумага внутри пахла мной, а не им.

— Положи на место.

— Нет.

— Это приказ.

— Это ее слова. Она имела право их написать. Ты имел право их не находить. Но они лежали в твоем столе два года, и ты их не искал. Я нашла.

Он шагнул ко мне. Я не отступила. Между нами остался стол и открытый ящик с письмом внутри.

— Она писала, что ты командовал ее телом через поле. Это правда?

Он не ответил сразу. Я видела, как дрогнуло его горло.

— Я не знал, что это так называется.

— А как это называется у тебя?

Он смотрел на меня, и я впервые видела в его глазах не приказ, а растерянность человека, который всю жизнь управлял и вдруг понял, что управлял чужим телом.

— Я думал, я защищаю.

— Ты решал за нее, когда ей плакать. Ты решал за нее, когда поднять руку. Это не защита. Это клетка из поля.

Он опустил взгляд на письмо.

— Она увела бы детей.

— Она хотела их спрятать. От тебя. Потому что ты делаешь их продолжением своего поля. Ты приказываешь им не бояться — и они не умеют бояться, а потом разучиваются спать.

Я достала из кармана саквояж, из-под тряпицы — серебряную коробочку. Открыла. Тонкое кольцо без камня, с процарапанной «С», перевитой волчьим клыком. Та самая печать, которую он ставил на сургуч. Личная печать для венчания.

— Я нашла это вчера в лечебной. Она хранила твою печать отдельно от обрядовых вещей. Как напоминание. Я не знаю, как напоминание о чем — о браке или о клетке.

Он взял коробочку из моих рук. Пальцы его дрожали — впервые за все время, что я его знала. Я убрала руку. Он держал коробочку, как держат чужой грех.

— Ты ставишь мне условие, — сказал он тихо.

— Я ставлю дому условие. Если ты хочешь, чтобы дети остались в этом доме, ты перестанешь командовать их чувствами. Ты перестанешь решать за Лучика, когда ему бояться. Ты перестанешь решать за Миру, когда ей защищать брата. Ты будешь сидеть у печи и молчать, пока они сами не заснут.

— А ты?

— А я буду с ними. В лечебной, в детской, в кухне. Без руны. Без обряда. Пока ты не научишься молчать рядом с ними.