Книга Няня для волчат альфы. Я не ваша мама, страница 86 – Александр Витальиев

Я пошла по коридору. Лампы не горели, свет из окна был мутным, зимним. Пахло лавандой от чьих-то неубранных саше, и под лавандой — мед, и под медом — полынь. Я замедлила шаг у двери в кладовую. Замок был старый, латунный, с царапинами вокруг скважины. Сюда входили. Часто.

Ключ вошел мягко, будто его ждали. Я толкнула дверь и остановилась.

Кладовая была небольшой, но правильной. На левой стене — стеллаж с бельем: скатерти, простыни, наволочки, все сложено так, как складывает женщина, у которой есть время и спина. На правой — ряд закрытых сундуков, на каждом бирка с годом и инициалами. Под потолком — связки сушеных трав: пустырник, мята, дубровка, тот же набор, что висел в лечебной. Лина хранила здесь зимний запас, и его никто не тронул.

А на среднем сундуке, крышка которого была сдвинута, лежала ткань. Не белая, как белье. Красная, тяжелая, шерстяная, с вышитой по кромке волчьей мордой. Родовое платье. Его шили не для Ирмы — оно было старое, выцветшее по сгибам, с чужой подгонкой по талии. Его шили для Лины. И оно лежало здесь, не убранное, потому что никто в доме не хотел его ни хранить, ни выбросить.

Я подошла ближе. На крышке сундука, рядом с тканью, лежала мерная лента. Снятая не с тела — с плечиков, с чужого плечика. Детского. Костяные концы ленты были истерты так, будто их примеряли много раз, и к одному концу прилипла светлая шерстинка.

Я подняла ленту. Шерстинка была почти белой, с золотым отливом на кончике. Цвет Миры.

Дальше — хуже. Под тканью лежал конверт, не заклеенный, просто завернутый в обрывок той же красной шерсти. На конверте — ни имени, ни печати, только буква «Л», процарапанная ножом. Почерк ножа был знакомым: косой, с длинным хвостом у «Л», с нажимом вправо. Я уже видела такой почерк. В тетради Лины. В записи, где она писала «не забуду», где буква «у» вставала на дыбы, как ребенок, которому не дали слова.

Я достала письмо. Лист был тонкий, писчий, с водяным знаком чужой бумаги. Не нашей. Не стаи. Южной.

'Марек знает, что я ухожу. Я сказала ему ночью, когда он привычно встал надо мной, и поле его опять нажало мне на грудь, и я не смогла вдохнуть. Я не выбирала его тело себе в клетку, он выбрал. Я забираю детей, потому что иначе они вырастут в его поле и не будут знать, что такое не чувствовать его волю на своей коже. Я не вернусь. Передай Мире, когда она спросит, что мама не могла дышать. Передай Лучику, что мама его любила и боялась. Не ищи меня. Я знаю дорогу к морю, и там его поле не достанет.

Л.'

Я перечитала письмо дважды. Потом третий. Буква «у» в словах «не могу», «не вернусь», «полу» стояла на дыбах, и под ней угадывался другой почерк, как будто руку Лины кто-то держал за запястье и вел. Или как будто Лина сама пыталась писать сквозь чужую волю, и буквы выходили кривыми.

Письмо пахло. Не медом, не полынью. Травой. Той самой сон-травой, которую я варила Лучику по рецепту из тетради. Той самой, что пахнет полынью и чуть-чуть медом, если ее сушили рядом с липовым цветом. Запах Лины. Запах лечебной. И под ним, едва-едва, — запах воротника Марека. Его поле.

Я сложила письмо. Спрятала в правый карман, рядом с пустотой, где только что ничего не было. Лента легла в левый, поверх бересты. Платье я не тронула. Крышку сундука закрыла.