Книга Няня для волчат альфы. Я не ваша мама, страница 121 – Александр Витальиев

Я пришла в лечебную еще до света, потому что ночью не спала. Щель в ставне поднялась тонкая, и снег летел в нее сухой и колкий, и я считала не овец, а долги: пять лет книги дома, подпись с хвостатой у, расход на вино и свечи к сговору, мясо для стола Ирмы за счет няни, кузнец из дальней деревни в ноябре, когда подкова стоит втрое. Утром к усадьбе подъедут три саней. Я хотела, чтобы к моему приходу на столе лежало не обвинение, а ответ. Поэтому первым делом я открыла тяжелую клеенчатую тетрадь, ту самую, спрятанную прежней хозяйкой, и положила рядом чистый лист, перо и медный ключ без бирки. Ключ — на крышку. Перо — мне.

Тетрадь пахла сухим пустырником и старой кровью, потому что Лина заворачивала в нее сушеные корни, а потом писала поверх трав. Первая страница была чистой, и только в самом низу мелким, ровным почерком шло: «Если меня не станет — не верь тому, что скажут. Я ушла сама. Поле жгло. Он не бил. Он приказывал не бояться — и это было хуже». Дальше — перечень ночных запахов, следы чужого волка у ворот, три имени самок из круга, которые подходили к окну детской, когда Марек уходил на обход. Лина писала коротко, как карту: кто приходил, чем пах, что несла. Последняя запись — про платье, которое заказали в ноябре по мерке шкафа. «Шили под меня. Я еще здесь. Уже не для меня».

Я отложила тетрадь и вытерла руки о передник. Потом подвинула к себе книгу дома, ту самую, с непромокаемой канцелярской краской, с которой вчера капала уксусом, и открыла на середине. Строка «На няню не считано» лежала поверх столбца расходов, рядом с расходом на свечи к сговору и подписью Марека с длинным хвостом у буквы у. Я взяла чистый лист и переписала итог ровным своим почерком, без хвостов, старательно выводя каждое слово:

— «Долг школы Ровен, удержанный за молчание, — рубль и две гривны. Расход на платье по мерке шкафа — три рубля без малого. Расход на свечи к сговору — сорок копеек. Мясо для стола Ирмы — за счет няни. Итого семь рублей девятнадцать копеек. Подпись — альфа Марек Север, с хвостатой у».

Под итогом я оставила место для второй подписи. Для своей.

Шаги в коридоре я услышала раньше, чем стук. Марек не стучал в эту дверь уже неделю. Он остановился у порога, и я почувствовала, как воздух стал плотнее, — поле поднялось еще до того, как он вошел, и я поняла, что он не спал. Его пальцы легли на ручку двери, и дерево скрипнуло, и я не обернулась. Я писала. Он молча прошел к столу, постоял рядом, глядя на лист, и я почувствовала, как его ладонь на секунду легла мне на макушку — тяжело, сухо, не привычно, — и тут же отнялась. Я дописала последнюю строчту и подняла голову.

— Все, — сказала я. — Подпишешь здесь.

Он сел рядом, взял перо из моих пальцев, и его «у» снова легло с длинным хвостом, точно как в книге дома. Потом он написал вторую строку, ниже, мелко и неловко, как человек, который впервые делает что-то руками: «Долг закрываю собой. За детей отвечаю сам».

Перо скрипнуло. Я забрала лист, подсушила песком и положила в книгу дома рядом с итогом. Потом посмотрела на него. Утренний свет очертил скулу, тень под глазом, ворот рубахи, застегнутый не до конца.

— Иди к детям, — сказала я. — Если Лучик уснет в человечьей форме, совет увидит, что он их не ломает. Если не уснет — значит, я вру. Я останусь здесь до обеда, приму Карина и самку. Когда они уедут, ты вернешь ключ мне лично, при детях.