Книга Няня для волчат альфы. Я не ваша мама, страница 118 – Александр Витальиев

— Ночует он не у двери, — сказала я. — Ночует он у меня в кармане. Можешь проверять каждое утро.

Мира подошла и взяла ключ. Не из моей руки, из моей ладони. Повертела, пощупала царапину на бородке. Потом вернула.

— Теть, — сказала она.

Я чуть не поперхнулась. Это было не имя и не слово, это было то, чем дети в этом доме звали мать, и я впервые услышала это в свою сторону.

— Таис, — поправила я мягко. — Теть — это мама. Мамы нет. Я не ваша мама.

Она не кивнула.

— Я не буду вашей мамой, — повторила я и посмотрела ей в глаза. — Я буду вашей Таис. Это другое имя. Условие такое же, как вчера: я обещаю остаться, пока я вам нужна. Не пока стае удобно.

Мира прикусила нижнюю губу, и я увидела, как у нее дрогнули ресницы. Не слезы, а сдержанная сила девятилетней девочки, которая не хочет плакать при чужой.

— А если не нужна? — спросила она.

— Тогда я уйду, и это будет моя правда тоже, — сказала я. — Но я не уйду как мама. Мама ушла не потому что боялась. Она ушла потому что ей не дали выбирать. Мне дали выбирать. Я выбираю остаться.

Мира кивнула. Один раз, коротко.

— Иди завтракать, — сказала она и взяла брата за руку.

Лучик пошел за ней, но у двери обернулся и показал мне тряпичного волка еще раз. Я кивнула ему в ответ, и он улыбнулся уже двумя углами рта.

Я вытерла полотенцем мокрые руки и пошла к рукомойнику. В тазу осталась черная вода с размытой полоской угля, и я вылила ее в окно. Снег под окном стал серым.

К двери лечебной кто-то подошел, и я услышала стук. Не громкий, не требовательный, просто стук. Я открыла. На пороге стоял Марек, уже в тулупе, в шапке, с берестой в руке. Он протянул мне ее.

— Зима, — сказал он. — Я подумал. Я не дам вам зиму, потому что зиму ты продашь сама. Но я дам тебе утро каждый день, пока ты здесь. Без проверяющих, без самок из круга, без записки на столе. С рассвета до полудня ты в доме как своя. После полудня — как у себя в сторожке. Если согласна, подпиши.

Я взяла бересту. Текст был написан его рукой, ровно, без хвостов у буквы «у». Внизу он оставил место для моей подписи.

— Я хочу добавить одно условие, — сказала я.

Он кивнул.

— Ты не тронушь детей, — сказала я. — И не назовешь это долгом.

Он посмотрел на меня долго, и я видела, как у него на скулах сходит румянец. Потом он кивнул снова.

— Подписывай, — сказал он.

Я взяла перо из его руки. Оно было теплое. Я подписала ниже, где он оставил место, и вернула ему бересту.

— Зима, — сказала я. — Утро каждый день. Детей не трогать, долгом не называть. Условия приняты.

Он спрятал бересту за пазуху и пошел прочь, не оглядываясь. Но в коридоре он задержался у лестницы и подождал, пока я закрою дверь лечебной и пойду за ним. Я пошла, и он пошел вперед, и мы шли рядом до самого крыльца, и поле шло за нами без рыка, без приказа, тихо, как ровный свет за окном.

Я несла саквояж по коридору, когда услышала шаги на крыльце. Не Марек — он шагал тяжело, пяткой, и поле за ним шло волной. Это были чужие ноги, мелкие и осторожные, и пахло от них полынью, медом и кожей новых перчаток. Самка из круга, та самая, что подбросила платок с рыжей шерстью. Я остановилась у двери лечебной и прижала саквояж к боку. Мне нужно было не бежать и не прятаться, мне нужно было открыть дверь и выйти на крыльцо раньше, чем она войдет в дом. Потому что в доме дети.