Книга Няня для волчат альфы. Я не ваша мама, страница 119 – Александр Витальиев

Я вышла на крыльцо. Снег уже сыпал гуще, и на ступеньках лежала тонкая рогожка — я сама положила ее утром. Самка стояла у столба, кутаясь в темный платок, и смотрела на меня снизу вверх. Глаза у нее были серые, как зимняя вода, и спокойные.

— Няня, — сказала она. — Совет прислал меня спросить, готова ли ты уступить детскую.

— Детская не моя, чтобы уступать, — ответила я. — Детская их. Я в ней работаю.

Она кивнула, как будто я сказала именно то, что она ждала.

— Тогда я осмотрю шкаф с детской одеждой, — сказала она и шагнула на ступеньку.

— Не осмотришь, — сказала я и не двинулась с места. — В шкафу ихние рубашки и штаны. Мужские обувные иглы, которыми я перешивала юбку Лины, лежат на верхней полке. Если хочешь снять мерку с меня для родового платья, снимай здесь, на крыльце, при двух свидетелях. Карин и Ирма Вольская пусть поднимаются. Мерку приложим к платью при всех, и если платье мое, я его надену. Если платье чужое — мерка ничья.

Самка посмотрела на меня долго, и я увидела, как у нее дрогнула бровь. Не злость, удивление. Она не ждала, что я назову Ирму по имени и приглашу свидетелей из тех, кого стая прислала.

— Ты понимаешь, что это публичный отказ, — сказала она тише.

— Это публичное условие, — поправила я. — Публичный отказ был вчера, когда я вынесла книгу дома на крыльцо и положила платок с твоей шерстью на пресс-папье в виде волчьей лапы. Сегодня я предлагаю сделку.

Она помолчала, потом отступила на шаг.

— Я передам совету, — сказала она и пошла прочь по снегу, не оглядываясь.

Я стояла на крыльце и смотрела ей вслед, пока она не свернула за угол усадьбы. Потом вернулась в дом и заперла дверь на крючок. Руки у меня дрожали, и я сжала их в кулаки, чтобы унять дрожь. Я сделала то, что должна была сделать: выставила сделку вместо унижения. Теперь мяч у совета.

В лечебной пахло ромашкой и сухим пустырником, и я села на низкую табуретку у рукомойника. Мне нужно было не пить и не есть, мне нужно было положить руки на колени и дышать, пока дрожь не пройдет. Дверь открылась, и вошла Мира. Она посмотрела на меня, потом подошла и села рядом на пол, плечом к моему колену. Не прижалась, просто села рядом, как садится дочь рядом с матерью, когда матери тяжело.

— Я слышала, — сказала она. — Ты сказала мерку при всех.

— Сказала, — ответила я.

Мира подняла голову с моего колена, и я увидела, как у нее на ресницах задержалась слеза, которую она не дала упасть. Она моргнула, и слеза ушла обратно, и лицо стало снова детским, серьезным, как у взрослой, которая решает, плакать ей или нет.

— Ты пойдешь к нему? — спросила она.

— К кому?

— К отцу, — сказала она. — Он сейчас в кабинете и сидит над берестой, которую ты подписала. Он ее перечитывает.

Я встала, и колени у меня хрустнули, и я поняла, что сидела на полу дольше, чем думала. В лечебной пахло ромашкой и горьковатым дымом от плошки с сушеным зверобоем, который я забыла убрать. Я подобрала саквояж и пошла к двери.

— Ты не бойся, — сказала Мира мне в спину. — Он сегодня не рычит.

Я обернулась.

— Я не боюсь, — сказала я. — Я работаю.

В коридоре было холоднее, чем в лечебной, и под потолком тянуло сквозняком от чердачного окна, которое Дора забыла закрыть. Я прошла мимо детской и услышала, как Лучик там что-то бормочет, складывая тряпичных волков в ряд. Я остановилась на секунду, прислушалась и пошла дальше. Дверь кабинета была закрыта, и я постучала костяшкой пальца, не громко.