Книга Пятая Жена Сурового Князя, страница 97 – Маргарита Фуаро

— Нет.

Она внимательно изучала моё лицо.

— Ратибор считал тебя беглой, — сказала я. — Предательницей. Но живой. Не мёртвой.

— Как мило. Значит, оставил мне жизнь в своих мыслях.

— Он молчал.

— Он всегда молчит.

В этих словах было столько старой злости, что я не стала спорить.

Хвоя отвернулась к сосне.

— Рогнеда пришла ко мне за день до смерти. Смеялась. Говорила, что все в доме слепые, а она носит под сердцем волчонка. Хотела сказать князю наутро. Не сказала.

У меня перехватило дыхание.

— Почему?

— Потому что утром её нашли в воде.

Добрыня тихо выругался.

Хвоя повернулась обратно.

— После Рогнеды я начала слушать. Настоящая безродная женщина слушает лучше любой стены. Я услышала про травы. Про чаши. Про мальчика, которого можно будет назвать вместо нерождённого сына. Про то, что жёны Ратибора слишком часто становятся опасными, когда могут дать ему кровь.

Неждан.

Ясна.

Наследование.

Всё сходилось.

— Кто говорил? — спросила я.

Хвоя посмотрела мне в глаза.

— Огнеслава потом узнала имя. Я — только руку.

Я уже знала, что она скажет.

Но всё равно стало холодно.

— Какую руку?

Хвоя сжала нож так, что побелели пальцы.

— Сухую.

В этот миг где-то за деревьями протрубил рог.

Коротко.

Дважды.

Лесные люди сразу пришли в движение.

Хвоя резко подняла голову.

— За вами хвост.

Добрыня выругался.

Эйрик повернулся к дороге.

— Твердята.

Из-за дальних елей донёсся собачий лай.

Не волчий.

Собачий.

Значит, нас не просто догнали.

Нас вели по следу.

Хвоя шагнула ко мне вплотную и схватила за рукав.

— Хочешь знать остальное — беги.

— Куда?

Она усмехнулась.

— Туда, где княжьи псы теряют нюх.

Добрыня рванулся к нам.

— Не смей!

Но Хвоя уже дёрнула меня за собой между деревьев.

Лес сомкнулся вокруг.

За спиной закричал Любомир. Добрыня рявкнул приказ. Эйрик засмеялся — зло, коротко, будто наконец оказался в понятном мире.

А я бежала за женщиной, которая когда-то была Ладой.

Третьей женой.

Живой мёртвой.

Единственной, кто мог назвать сухую руку не слухом, а правдой.

И впереди, среди чёрных стволов, рассвет был совсем не похож на спасение.

Хвоя бежала так, будто лес был её телом.

Она не смотрела под ноги, не выбирала тропу, не замедлялась у поваленных деревьев. Просто скользила между стволами, пригибалась под ветками, перепрыгивала через корни, и снег почти не хрустел под её сапогами.

Я бежала хуже.

Гораздо хуже.

Через несколько минут лёгкие горели, в боку кололо, а ноги путались в тяжёлом подоле. Ветви били по лицу. Снег забивался в обувь. Перевязанная ладонь снова начала кровить.

За спиной лаяли собаки.

Ближе, чем хотелось.

— Быстрее, пятая, — бросила Хвоя.

— Я не лесная коза.

— Заметила.

Она резко свернула вправо и потянула меня за собой. Я едва не упала. За спиной хрустнула ветка, потом раздался короткий мужской крик. Лесные люди Хвои уходили в стороны, дробили след. Где-то позади Добрыня рявкнул так, что даже собаки на миг сбились.

— Он нас найдёт, — выдохнула я.

— Каменный? Найдёт.

— Тогда зачем бежим?

— Чтобы первыми нашли не те.

Она толкнула меня за толстую ель. Там, под корнями, оказалась узкая яма, прикрытая ветками и снегом. Хвоя одним движением сбросила настил.

— Вниз.

— Что?

— Вниз, если хочешь жить.

Я сползла в яму скорее от слабости, чем от доверия. Внутри пахло землёй, старой хвоей, дымом и звериной шкурой. Места было мало. Хвоя прыгнула следом, накрыла вход ветками и прижала ладонь к моему рту.