Книга Пятая Жена Сурового Князя, страница 51 – Маргарита Фуаро

— А разве нет?

— Я прятал то, что могло убить живых.

— И этим помог тем, кто убивал.

Он обернулся.

Гнева уже не было.

Это было хуже.

— Да.

Одно слово.

Тяжёлое.

Настоящее.

Я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Не жалость. Нет. Жалость к нему была бы слишком простой. Скорее понимание: передо мной не чудовище из слухов. И не невиновный страдалец.

Передо мной человек, который каждый раз выбирал молчание — и каждый раз называл это спасением.

— Тогда почему сейчас снова хотите забрать следы? — спросила я тише.

— Потому что если их увидит Святозар, Черноречье получит повод обвинить меня до пятой ночи. Если увидит Велемудр, огни скажут то, что ему нужно. Если увидит Ждан, ты не доживёшь до утра. Если увидит Твердята…

Он замолчал.

— Что?

— Тогда кто-то другой не доживёт.

Мы стояли друг напротив друга, а между нами лежали мёртвые имена.

Добрава.

Рогнеда.

Лада.

Огнеслава.

И я — пятая.

Ещё живая.

Пока.

Ратибор протянул руку к обожжённой странице.

Я накрыла её ладонью.

— Нет.

— Милена.

— Вы уже забирали у них голос.

— Я заберу это, чтобы у тебя осталась жизнь.

— Мне нужна не такая жизнь.

— Другой может не быть.

— Тогда я хотя бы буду знать, за что умираю.

Он смотрел на мою руку. Потом на лицо.

Долго.

И вдруг сказал:

— Ты не похожа на неё.

Я не спросила, на кого.

На Милену.

На Добраву.

На остальных.

На всех женщин, которые в его доме учились молчать.

— Может, поэтому я ещё жива.

Он осторожно взял мою руку за запястье.

Не как Святозар.

Не больно.

Но крепко.

Тело Милены всё равно напряглось. Ратибор почувствовал. Его пальцы чуть ослабли.

Он поднял обожжённую страницу.

Я могла вырвать. Закричать. Ударить.

Не сделала.

Потому что он оставил на столе бересту. Гребень. Зубец. Чёрную траву.

Взял только страницу Огнеславы.

Почти уступка.

Почти доверие.

Почти кража.

— Я верну, — сказал он.

— Когда?

— Когда буду уверен, что ты не сожжёшь этим дом.

— Дом уже пахнет дымом, княже.

Он посмотрел на меня так, будто вспомнил что-то очень старое.

— Кто сказал тебе эти слова?

— Какие?

— Про дым.

Я нахмурилась.

— Никто.

Но по его лицу поняла: кто-то говорил.

Добрава?

Фраза всплыла из чужой памяти — не моей, не Милены. Может, из плата. Из нитей. Из того, что этот дом слишком долго носил в себе.

Ратибор спрятал страницу за пояс.

— Слушай внимательно. Про Добраву спрашивай только у тех, кто её любил. Про Рогнеду — только у тех, кто её боялся. Про Огнеславу — ни у кого при свете.

— А про Ладу?

Он подошёл к двери.

На пороге остановился.

— Если хочешь жить, не ищи Ладу.

Я сжала край стола.

— Почему?

Ратибор не сразу ответил.

За дверью скрипнул снег. Где-то вдалеке протяжно завыл волк. Малуша стояла у стены, бледная, как полотно, которое так и не дошло до раненого Микулы.

Князь обернулся.

— Потому что Лада опаснее мёртвых.

Дверь закрылась.

Засов лёг снаружи.

А я осталась в дальнем тереме с тремя мёртвыми следами, одним украденным посланием и живой женщиной, которую весь дом заставил считаться исчезнувшей.

Лада.

Третья жена.

Не мёртвая.

Опасная.

И теперь я знала точно: искать надо именно её.

После ухода Ратибора в дальнем тереме стало пусто.

Не тихо — именно пусто.

Будто князь унёс с собой не только обожжённую страницу Огнеславы, но и часть воздуха. На столе остались береста, гребень, зубец Рогнеды и чёрная сонница. Маленькие вещи мёртвых женщин. Хрупкие. Беспомощные. И всё равно опаснее ножа.