Книга Пятая Жена Сурового Князя, страница 54 – Маргарита Фуаро

Дружинник поморщился.

— Князь сейчас с Черноречьем.

— Тем более передайте.

Он кивнул так, как кивают люди, которые ничего не передадут.

Дверь закрылась.

Засов лёг на место.

Я медленно повернулась к Малуше.

Девушка смотрела не на окно. На полено с угольной фразой.

— Сотри, — прошептала она.

— Нет.

— Сотрите.

— Почему?

— Потому что если это увидят, меня спросят, кто читал. А я читала.

С этим я спорить не могла.

Я взяла полено, подержала над огнём. Угольные буквы темнели, потом расплывались, потом пламя схватило край. Фраза исчезла в огне.

Ищи ту, что сбежала не одна.

Теперь она была только во мне.

— Кто носит медную застёжку? — спросила я.

Малуша долго молчала.

— У Твердяты люди такие носят. Не все. Те, кто при нём.

— Почему сразу не сказала?

— Потому что у Твердяты длинные руки.

— Кривые?

Малуша не улыбнулась.

— Длинные.

Я посмотрела на окно. За тканью снова лежала ночь. Обычная. Чёрная. Невинная, если не знать, что пять минут назад кто-то пытался заглянуть в терем пятой жены.

— Он хотел войти?

— Не знаю.

— Или проверить, что у нас есть.

Малуша обняла себя руками.

— Может, он слышал.

Я посмотрела на стол.

Береста. Гребень. Зубец. Чёрная трава.

Страница исчезла.

Фраза сгорела.

Но кто-то уже понял: я не остановилась.

Ночью я почти не спала. Сидела у печи, кочергу держала рядом. Малуша сперва дремала у двери, потом всё-таки провалилась в сон — тяжёлый, тревожный. Я слушала её дыхание, скрип дерева, редкие голоса караула.

Перед рассветом меня всё же сморило.

Проснулась я от холода.

И от того, что Малуши не было.

Лавка у двери пустая.

Шубка лежит на полу.

Кувшин тоже исчез.

Я вскочила так резко, что перед глазами потемнело.

— Малуша?

Тишина.

Дверь была закрыта, но внутренний засов отодвинут. Значит, её выпустили. Или заставили выйти.

Я ударила в дверь кулаком.

— Открыть!

Караульный снаружи буркнул что-то сонное. Засов поднялся.

— Где моя служанка?

— К колодцу пошла. Воды надо было.

Без меня.

После ночи.

Я выскочила наружу в одном тёплом платке, не чувствуя холода. Снег хрустел под ногами. У колодца уже стояли две женщины. Одна закрывала рот рукой. Другая шептала молитву.

Малуша сидела на снегу.

Кувшин разбит рядом.

На губе — кровь.

Щека распухала. Плат сбился набок. Она держала ладонь у рта и смотрела в землю так, будто если не поднимать глаз, всё можно отменить.

— Малуша.

Она вздрогнула.

— Не надо, госпожа.

Я опустилась перед ней на колени.

— Кто?

— Упала.

— Не ври.

— Упала.

Я осторожно убрала её руку. Рассечённая губа. Удар справа. Не падение. От падения с кувшином она разбила бы ладонь, колено, локоть. Здесь был точный удар по лицу.

— Кто?

Глаза у неё наполнились слезами.

— Сказали молчать.

Во дворе стало тихо.

Слишком тихо.

Женщины у колодца отступили. Караульный у терема смотрел в сторону, будто снег на стене вдруг стал очень интересным.

Я почувствовала, как поднимается злость.

Не горячая.

Холодная.

Такая, с которой удобно резать ткань, вскрывать кожу и записывать факты в протокол.

— Кто сказал?

Малуша заплакала беззвучно.

— Я не слышала имени.

— Что слышала?

Она сглотнула, поморщилась от боли.

— Только одно слово.

Я наклонилась ближе.

— Какое?

Малуша подняла на меня испуганные глаза.

— Лада.

За моей спиной кто-то резко вдохнул.

Я медленно обернулась.