Книга Пятая Жена Сурового Князя, страница 118 – Маргарита Фуаро

Миронег поклонился.

— Княже, никто не говорит о казни. Мы говорим о защите дома. Пятую княгиню можно отослать в Черноречье до окончания смуты.

— Нет, — сказал Ратибор.

— Тогда в дальний терем. Под охрану.

— Нет.

— Княже…

Ратибор поднял голову.

Ему было плохо. Это видели все. На виске выступил пот, рука дрожала. Но голос стал твёрже.

— Её уже запирали. Хватит.

Я не сразу вдохнула.

Не потому что это было признание.

Потому что оно прозвучало при всех.

Яромира смотрела на сына так, будто видела перед собой не князя, а мальчика, который впервые не послушал её у края пропасти.

— Тогда, — сказал Радомир мягко, — пусть княгиня назовёт, кого обвиняет. Не следы. Имя.

Вот удар.

Гридница ждала.

Миронег ждал.

Святозар ждал.

Ратибор смотрел на меня.

И я поняла: если сейчас назову Миронега — они потребуют доказательств сильнее. Если назову Радомира — он уйдёт в мягкую обиду. Если назову Ждана — все сведут к лекарю. Если Твердяту — к грубому исполнителю. Если Велемудра — начнётся страх перед землёй.

Они хотели одного имени.

Чтобы вся сеть спряталась за ним.

Я положила руки на стол.

— Нет.

Радомир прищурился.

— Нет?

— Я не назову одного человека, чтобы остальные вздохнули спокойно.

Миронег чуть улыбнулся.

— Значит, имени нет.

— Есть руки.

Я показала на чашу.

— Рука, которая смешала яд.

На нить.

— Рука, которая вложила знак в мёртвую ладонь.

На стрелу.

— Рука, которая стреляла в свидетеля.

На печать.

— Рука, которая забрала книги.

На кольцо.

— Рука, которая вывезла служанку вместо княгини.

Потом посмотрела на людей.

— И есть те, кто каждый раз говорил: молчите, ради дома.

Тишина стала полной.

Даже дым будто остановился под потолком.

Яромира побледнела.

Ратибор закрыл глаза на мгновение.

Миронег перестал улыбаться.

— Вот почему умирали жёны, — сказала я. — Не потому что одна рука была сильной. А потому что все остальные отворачивались.

В этот миг дверь гридницы распахнулась.

На пороге стоял Велемудр.

Старый волхв вошёл без поклона. Его посох глухо ударил о пол. За ним вели человека — связанного, с разбитой губой, в рваной рясе.

Отец Климент.

Живой.

Но едва стоящий.

Гридница всколыхнулась.

Я шагнула к нему, но Добрыня удержал меня плечом.

Велемудр поднял руку.

— Совет хотел имя. Священник принёс слово.

Климент поднял голову.

Глаз заплыл, кровь засохла на щеке. Но он смотрел ясно.

Не на Миронега.

Не на Ратибора.

На меня.

— Княгиня, — сказал он хрипло. — Черновик Огнеславы не сгорел.

У меня сердце ударило так сильно, что заболело в груди.

— Где?

Климент попытался ответить, но Велемудр опередил его.

— Сначала пусть все услышат другое.

Он повернулся к Ратибору.

— В черновике сказано: дверь дальнего терема в ночь смерти Огнеславы приказал не ломать князь.

Гридница ахнула.

Ратибор не шелохнулся.

Только лицо стало ещё бледнее.

Миронег тихо вдохнул.

Потому что наконец получил не ложь.

Правду.

Самую удобную правду.

Климент закрыл глаза.

— Не всё… — прошептал он. — Там не всё…

Но его уже никто почти не слышал.

Бояре смотрели на Ратибора.

Женщины у стены — на меня.

Святозар улыбался.

Радомир опустил глаза, будто скорбел.

А Миронег Сухорукий впервые за всё утро выглядел почти довольным.

Потому что иногда правда действительно жжёт дом.

И сейчас огонь добрался до князя.