Книга Брошенная невеста. Обманутая жена, страница 113 – Кристина Юраш

— Вы просто пытались сделать меня похожей на сестру.

— Нет.

Я сказал это сразу. Слишком быстро. Слишком резко. Дракон внутри меня зарычал — не на неё, на себя. На свою неспособность найти слова, которые не звучали бы как оправдание.

— Нет, Ирьяна.

Она усмехнулась.

И эта усмешка была страшнее слёз. Страшнее крика. Страшнее всего, что она могла бы сделать. Потому что в ней не было злости. В ней было что-то другое — окончательность. Как в звуке закрывающейся двери, за которой больше ничего нет.

— Правда? Тогда зачем голубое? Зачем жемчуг? Зачем волосы? Зачем вы каждый день смотрели на меня так внимательно?

Я не ответил.

Потому что любой ответ звучал бы как оправдание. А оправдания были слишком мелкими для той боли, которую я видел перед собой. Слишком мелкими для этой комнаты, в которой пахло чем-то, что я не мог назвать, но узнавал — запахом рушащегося доверия.

Она говорила дальше.

Про то, как благодарила меня за то, что я не торопил. Про то, что считала меня мужчиной, способным ждать. Про то, что думала: однажды между нами может появиться любовь.

И с каждым её словом я понимал всё яснее: я гордился своей сдержанностью. Я считал её добродетелью. Я говорил себе, что не беру лишнего, что уважаю её, что даю ей время.

А она построила на этой сдержанности надежду.

Я считал, что не беру лишнего.

А она решила, что ей дают время стать желанной.

И теперь эта надежда умирала прямо передо мной. Медленно. С тихим, почти неслышным звуком, который я ощущал кожей, но не ушами.

— А теперь понимаю… Вы просто не могли заставить себя прикоснуться ко мне. Потому что любили другую.

— Это неправда.

Я сделал шаг.

Она отступила.

— Не подходите!

Я остановился.

В тот же миг. Не потому что подчинился приказу. Я никогда не подчинялся приказам — даже королевским. А потому что понял: если подойду, она решит, что я снова беру то, на что не имею права. Снова поставлю свои желания выше её боли.

— Вы неправильно поняли разговор, Ирьяна…

— Нет. Я наконец поняла его правильно.

И потом она спросила про письма.

Про те самые письма, которые я прятал. Которые прятал дворецкий. Письма Миранды.

Я закрыл глаза.

На одно короткое мгновение. И в этом мгновении понял: иногда человека губит не ложь. А правда, сказанная слишком поздно. Правда, которую ты хранил, думая, что защищаешь. Правда, которая, стоит ей выйти наружу, превращается в оружие — и бьёт именно того, кого ты хотел уберечь.

— Послушай… Просто послушай меня… Вначале… Это действительно было так…

Я замолчал почти сразу.

Но было поздно.

Она услышала.

Не объяснение. Не продолжение. Не то, что было потом. Не то, как Миранда перестала быть Мирандой, а стала тенью, которую я носил в себе из упрямства, из привычки, из неспособности отпустить то, что никогда не было моим.

Только одно слово.

«Вначале».

И это слово добило её.

Я понял это по тому, как она отвернулась. Не резко. Не театрально. А так, словно внутри неё что-то окончательно погасло. Свеча. Последняя. Та, которая горела, даже когда все остальные уже потухли.

Это проклятое начало, от которого я уже не мог отмыться. Как чернильное пятно на белой скатерти — чем больше трёшь, тем больше оно расползается.

— Да! Но ты нанёс новую! И она куда страшнее, чем те раны, что были тогда!

Я не нашёл ответа.